Женщина в боях за родину-1942

Пошла по запрудам, на выгон. А оттуда огородами в свой двор. Только перешагнула из соседского картофелища на свой, — на снегу под кучей навоза лежит человек. Тянутся кровавые сле­ ды почти от самой рощи. Снег на навозе разгреб и лег. Даже не оглянулась, ничего не подумала. Просто наклони­ лась к человеку и заговорила: — Живой или мертвый? Боже мой... Ответа не было. Только тяжелое дыхание услышала старая Лукия. Оглядела всего. Был он в валенках, без шапки. Слиплись залитые кровью волосы на голове, сбоку окровавленный кожух. Сорвала с себя тряпки. Человека повернула лицом к себе. Кожух расстегнула. Сорочку зубами разорвала и рану, мокрую от крови, завязала под рукой. Соседней улицей с шумом проходили немецкие войска. Не- осторожная собака залаяла «а них, ненароком выбежав из-под ам­ бара. Затрещали выстрелы, несколько автоматов. Стреляли в со­ баку, а пули летели в простор, ложились рядом в снег. И вдруг почувствовала Лукия, как обожгло ее руку около локтя, в роде оса укусила. Лукию поранила дикая пуля из немецкого автомата. Перехватила горстью простреленную руку и быстро пошла: к хате1. Водою обмыла руку и усмехнулась болезненно: Куда ж старая ты, Лукия, стала. Пуля прошла насквозь под кожей, а только капелька крови едва замочила рукав. Это был самый тяжелый и самый счастливый день у Лукин за несколько месяцев войны. С неимоверными трудностями к вечеру перенесла в свою хату раненого. На счастье хата была тесная и холодная. Немцы несколько раз заходили, но оставаться в ней не захотели, тем более, что хата близко стояла возле рощи. Женщина затопила лежанку. Одной рукой грела воду, обмы­ вала рану на голове. Свежим салом мазала синяки, чистыми тряп­ ками перевязывала, до рассвета сидя на лавке возле больного. Прошло немало дней, пока раненый заговорил. Он зарос бо­ родой. Расспросил, где он и что с ним. Назвал себя Устимом. И не­ сколько дней снова молчал, думал. Немцев в селе становилось все меньше. Оставили старосту своего и ушли. Притихли и партизаны в лесу — пошли за немца­ ми, ближе к фронту. Тогда встал человек с постели. — А зовут меня, мамо, не Устим... — Як же? —развела руками... — Неужели?.. Неужели? — Теперь добрые люди зовут меня капитаном Гурджием, — промолвил и усмехнулся. — Так мы ж твою голову, сыну, видели на палке. Немцы выставили. -—выходит, мамо, не моя! Моя еще пригодится Украине. Вскоре и попрощались ночью за той же кучей навоза, где встретились еще в начале зимы. И снова запечалилась одинокая. Куда пошел «капитан»? Найдет ли своих, уцелеет ли? Снова