Сибирские огни, № 4, 2014

желудок — это точно. Я так не могу. Не хочу больше ни бухать, ни врать ради денег или спокойствия, хоть бы и семейного ... Не хочу ... Па, ты прости ... Я чего-то разош елся ... Вроде как оправдываюсь... — Чай будешь? — Па, ты чего? Ты хоть слушал меня? — Слушал? — переспросил отец, разливая чай в щербатые фарфоровые чашки. — Слушал?.. Да я готов подписаться под каждым твоим словом, да и еще добавить. Тебе с лимоном? Ну да, с лимоном ... Пей осторожно. Кипя­ ток совсем ... Вот ты все правильно говоришь... И раз уж у нас такой диспут философский организовался, я без иронии ... Так вот скажи мне, что для чело­ века в жизни самое главное? — Ну так вот сразу ... Н у ... жизнь. Жизнь — самое главное... Или дети. Дети? Или лю бовь ... — Смерть. Смерть — самое главное. — Ну ты загнул ... — Загнул? Давай тогда по порядку. Первое, что ты сказал про жизнь — просто мастурбация, прости уж меня, жизнь ради жи зни ... и все такое. Софи­ стика. Дети?.. Ну а если нет детей? Ну не дал бог. И что? Что тогда?! Что, че­ ловек тогда зря живет? Бесполезный, ненужный? Побочный продукт челове­ чества? Чушь. Значит, у него другое предназначение... Любовь, ты говоришь? Любовь, конечно, это очень важно, без нее никак ... Но любовь — это чувство, и если бы она была самым главным в жизни, зачем нам тогда руки, ноги, го­ лова и все остальное? Были бы бесплотными духами, способными только лю­ бить, без всяких атавизмов и . . . как их там ... рудиментов. Нет. Смерть остав­ ляет тебя один на один с самим собой. Первый раз ты можешь посмотреть на себя без суеты и вдруг все понять — зачем да почему. Все понять и про себя, и про жизнь, и про бога. Это настолько важный момент, что вся предыдущая жизнь — только подготовка к смерти ... — Прямо самурайство какое-то ... — Оставь самураев в покое. Пусть они себе животы вспарывают сколь­ ко угодно. Это их персональное дело. Так вот, ты про дачи говорил. Теперь представь: живет себе такой Тыква, по кирпичику собирает домик, собирает всю сознательную жизнь. Картонки, шифер, гвозди, рейки какие-то ищ ет... Тащит. Всё, собрал. Сто лет собирал — собрал. Пожил три дня — и умер. Осталась после него хибара и внуки-тыквы, ходят по инстанциям и судятся за груду хламья. Все. Или еще, другой пример. Какой-нибудь безымянный боец за дело рабочих и крестьян ... Ни дома, ни семьи, голодный вечно, вш и ... Вся его жизнь — работа подмастерьем у бондаря да бой в холодной степи. Ни­ чего после него не осталось. Домом не обзавелся, семьи нет, детей — соот­ ветственно ... Первый все делал ради того, чтобы на собственной даче чайку попить, всю жизнь на это потратил, понимаешь? А второй жил, чтобы у каж­ дого через сто лет дворцы были. Ведь он понимал, когда лежал в окопе, что не увидит ничего светлого при жизни. Не успеет. Зато другие уж поживут за него! Он не для себя вроде жил, понимаешь, а умер — и получилось, что для себя ... Парадокс такой. Ты улавливаешь, о чем я? — Па, я улавливаю. Я давно все это улавливаю ... Я просто не знаю, что мне дальше д елать ... — Дальше? Знаешь, я вроде приехал, чтобы тебя забрать домой. Мать на­ крутила меня, сам понимаешь. Но я даже не знаю, надо ли тебя уговаривать... Живи, — отец улыбнулся, как редко улыбался — чуть лукаво сощурив глаза. — Живи здесь, разбирайся, ищи свою стаю. Без стаи человек не может. Ты сам сказал — как ртуть рассыпанная. Но ты справишься. Я думаю, что если тебя не начнет заносить, то все будет хорошо. Ж и ви ... — И готовься к смерти, — улыбнулся я в ответ. — Ну-ну, ты палку не перегибай. Постарайся не слишком увлекаться, а то начнешь тут бегать с шашкой наголо ... Ты, главное, нас с матерью не забывай.