Сибирские огни, № 4, 2014

— Не пьешь? — удивилась старуха. — А что тогда? — Что тогда ... Ничего. Устал я. Отдохнуть надо. — Ты мне смотри, — она еще потопталась по комнате и ушла, повторив на прощанье: — Ты мне смотри. А то я зн аю . . . всякое. Чтоб без этого всего. Я закрыл дверь изнутри на ключ и начал раскладывать на дощатом полу все свое имущество. Два туристических рюкзака, новых. Синий и зеленый. Выбирали с Катей в «Спорттоварах», когда приехали. Две маски для плавания, две дыхательные трубки, две пары ласт ... «Все в двойном экземпляре», — пронеслось в голове, и губы сжались плотно, как в детстве, когда надо было сдержать обиду и не расплакаться. «А может — на поезд? На ночной успею!» Две палатки. Оранжевая и красная. В красной мы жили с Катей послед­ ние дни перед отъездом. Фонарь не работает. Наверное, батарейки сели. Нож перочинный. В щели между лезвиями забился песок. Грязная футболка. Еще одна грязная футболка. Полотенце, резиновые шлепанцы, солнцезащитные очки, зубная щетка. Еще одна. Две зубные щетки. «Черт, я еще успею на ночной поезд!» Тюбик с зубной пастой, почти полный. Упаковка спичек. Соль в пачке. Пятьдесят долларов — одна мятая бумажка. Двадцать три гривны — несколько мятых бумажек. Медяки — лень считать. Все. «Я еще успею на поезд!» Я лег на кровать и закрыл глаза. Можно заснуть и потом проснуться совершенно другим человеком, про­ снуться без острой боли, без стыда, без всего этого нагромождения поступков глупых и подлых, без тягостных привязанностей, без багажа невыполненных обещаний. Можно. Говорят, что можно. Сердце отбивает неровные ритмы в сдавленной груди, и по ногам — холод. Лето на дворе, минздрав по радио предупреждает об опасности солнечных ударов, а по ногам — холод ледя­ ной; ты одинокий глупый сукин сын, кто тебе сказал, что все можно изменить враз и навсегда? Чушь все это! Все твои поступки липнут к рукам и одежде, ты весь в жирных пятнах своего прошлого, даже если ты уедешь, глупыш, на край света, обязательно найдется человек, который и там, среди ледяных торосов, встретится тебе, — он знает тебя и помнит тебя, хорошо помнит, в деталях, как ты подличал или воровал, или заразил триппером жену своего друга. На его руках полное досье. Все там, в этой папочке. Даже то, что за­ былось вроде. А он помнит... и он напомнит, и прошипит, заглядывая сквозь твои глаза в череп и глубже, и по горлу, сдавленному спазмом, в сипящую от ужаса грудную клетку, тонкой иголкой в сердце. Ты можешь бежать и прятать­ ся. Беги, Андрюха, беги! Но помни, что этот самый знающий человек всегда будет рядом. Куда бы тебя ни занесло. Он будет рядом. Знаешь, кто он? Мо­ лодец, Андрюша Копылов, правильно. Это ты. Ты сам себя съешь. Так какая разница, где?.. Езжай домой, плачь, проси прощения, унижайся. Они простят. И они не будут тебе бубнить о правилах пользования сливным бачком. Ты не будешь каждый вечер в одиночестве слушать стук проходящих поездов. А про ботинки ты забудь, с кем не бывает. Это мелочь — ботинки ... Я открыл глаза и в первый раз за много лет подумал о смерти, серьезно подумал, не как о возможности, а как о необходимости. И стало тоскливо и страшно; крупный озноб рвал тело и выкручивал суставы, я нащупал бутылку 29 СЕРГЕЙ ЮХИН. МЕРТВЫЙ КРЫМ