Сибирские огни, № 4, 2014

СЕРГЕИ ЮХИН. МЕРТВЫЙ КРЫМ — Пока. — Отправляемся! Пассажиры, зайдите в вагон, — проводница сурово по­ смотрела на суетящихся вокруг туристов, увешанных сумками. — Ну все, Лёха, пока! Может, заберете палатки и все остальное? Зачем они мне здесь? — Нет, решили уже. Будешь путешествовать. Или мы приедем. Пригодят­ ся. Все. Держись. Все будет хоккей. Звони. Телефон помнишь? — Помню. — Я пошел. Прощай! — Давай уже, опоздаешь, — я подтолкнул Лёху в спину. — Классно отдохнули. Я кивнул. Поезд дрогнул и поплыл мимо меня — белые эмалевые таблички, номера вагонов, занавески и гербы покойного Советского Союза. В одном из окон я заметил Лёху, который, расплющив нос о стекло, показывал мне язык. Я хотел увидеть Катю, хоть на секунду поймать ее взгляд, но не увидел. Мимо меня, ускоряясь вместе с дополнительным летним поездом, неслись домой хорошо отдохнувшие на юге люди. Соседи Один. Страшное слово. Не было ядерной войны, уничтожившей человече­ ство, СПИД не выкосил всех подчистую; вокруг по-прежнему жужжали старень­ кие троллейбусы, гудели утрамбованные в пробки машины, а из расклеенных на заборах свежих афиш было ясно, что приехал московский цирк, и Киркоров прие­ дет скоро, и еще кто-то... А я — один. Вокруг деловито толкались люди, покупали цветы и хрустящие хлебные батоны, ели мороженое, целовались и напивались в хлам. У каждого из спешно пробегающих мимо меня был план, было дело, пусть не на всю жизнь, но хотя бы на день. На ближайшие полчаса. Хоть на десять ми­ нут, но такое дело было у каждого, любое — невыполнимое, скучное или вовсе уж безрадостное. У каждого что-то было — любовь, деньги, работа, дом, путевка в санаторий, офисный стол, начальник, кредитная карточка, гараж, собутыльники, китайский спиннинг, нелегальный пистолет. У меня не было ничего. Я выпал из обоймы внезапно и по собственной воле. После отъезда Лёхи я снял комнату в глухом квартале рядом с вокзалом, купил бутылку пепси-колы и гамбургер — в кармане осталось пятьдесят долларов и гривневая мелочь. Я словно оглох. Хозяйка квартиры, старая и неопрятная, бубнила бес­ конечно долго о поддержании порядка, несколько раз демонстрировала, как открывать дверь замысловатым ключом, включала и выключала доисториче­ ский телевизор на хлипкой полированной тумбе, бурчала что-то еще про белье и угрожающе — про унитазный бачок, а я сидел на армейской пружинной койке и согласно кивал головой. — Бу-бу-бу. — Что? — Девок не водить. -— Ясно. Не буду. — Бу-бубу. В крымской степи несся поезд, и Кате предложили чай, но она тоже, как и я, ничего не услышала. Мне очень хотелось, чтобы было именно так. — Бу-бу-бу! Не позже одиннадцати! — Что? — Говорю, не позже одиннадцати чтоб возвращался. Да ты пьяный, что ли? — Нет, не пьяный. Я вообще не пью, — и в этот момент я понял, что сказал правду. Я не пьяный и пить не буду. Вот так. Не буду, хоть ты тресни, — нет в этом ни смысла, ни радости. «Не бухать!» — это будет первый декрет 28 моего нового мира.