Сибирские огни, № 4, 2014

Миллере и Гердере, картине К. Брюллова «Последний день Помпеи» и др. Гоголь и сам смеялся над своей затеей: «Посылаю тебе сумбур, смесь всего, кашу», — писал он М. Максимовичу в январе 1835 г. Но в предисловии мотивировал это почти «по Гаспарову», который искал интересные сло­ весные выражения и случаи из прошлого, а Гоголь — «то, что сильно поражало меня». И вот в статьях на исторические темы, на которые мы обращаем внимание, памя­ туя о романе В. Шарова, выясняется вдруг, что Гоголю нравятся Средние века не за что иное, как за «пестроту и живое действие», за «резкие противоположности», «странную яркость»: «На одном кирпиче видны готф- ские руны, на другом блестит римская по­ золота; арабская резьба, греческий карниз, готическое окно — все слепилось в нем («огромном строении Средних веков». — В. Я.) и составило самую пеструю башню». Увидим мы в «Арабесках» и не просто ча­ стое упоминание Востока и Азии, но и не­ поддельный интерес автора к ним, сквозя­ щий в цитатах: «Колоссальные завоевания и распространение монголов были также де­ лом почти сверхъестественным. Необъятная внутренность Азии, которая была скрыта от глаз всех народов, осветилась вдруг в самом страшном величии... на завоеваниях их от­ разилась колоссальность Азии» («О средних веках»); «Человечество началось Востоком. Я должен изобразить Восток с его древними патриархальными царствами, с религиями, облеченными в глубокую таинственность... И как один честолюбивый грек... задумал гигантское дело: соединить Восток с Евро­ пою», построив Александрию, но смерть не дала ему построить «всесветную мо­ нархию»; «земля великих переворотов, где вдруг возрастают в страшном величии наро­ ды и вдруг стираются другими... эта часть света есть земля разительных противопо­ ложностей и какого-то великого беспоряд­ ка» («О преподавании всеобщей истории»). Интересно, что в «Возвращении в Египет» большая часть переписки, папок с письмами, на которые делится роман, свя­ зана с Казахстаном, где строил свои «кораб­ ли» секты «бегунов» «кормчий» Капралов, с которым «Коля» Гоголь идет по выбран­ ному им пути в Египет, и куда пишут ему его многочисленные корреспонденты из Москвы и других городов. Именно там с ними случается почти библейский потоп с плаванием в сорванном половодьем доме- ковчеге в течение нескольких дней. Вроде бы реальный и нередкий для этих степных краев случай, но он превращает этот «бес­ конечный казахский мелкосопочник» в поч­ ти что святое место, этот край ссыльных, бывших гулаговцев, доживающих тут свои дни в мире, покое и всепрощении. Как тот персонаж с говорящей фамилией Евтихиев, который был депутатом Петросовета в 1917 году, страницами цитирующий наизусть ра­ боты Ленина «его словами и его голосом», «до мельчайших подробностей» повторяю­ щий дикцию Троцкого, ныне, в 1968 году, это «председатель совета коллектива» дома престарелых в Усть-Каменогорске, борю­ щийся за то, чтобы администрация разреша­ ла «вешать на окна занавески»; выглядит он как «брат египетской мумии», настолько его кожа «ссохлась и задубела», а «кости, жилы, мышцы выперло наружу». Образ его, слу­ шающего по ночам «нильскую воду» — за­ вершает этот многострадальный роман. Грешно сравнивать, но «Арабески» за­ вершают «арабески»-выписки из дневника Поприщина. Да, того самого героя «Записок сумасшедшего», сорокалетнего титулярного советника, который похитил переписку двух «дрянных собачонок» Меджи и Фидель и, озаботившись «испанскими делами», стал ко­ ролем Испании Фердинандом VIII. Но вместо Испании он попадает в дурдом, во что никак не может поверить, воображая в служителях лечебницы «испанских депутатов», «канцле­ ра» и «великого инквизитора». И даже слез­ ное желание умчаться отсюда на «тройке быстрых, как вихорь, коней» к родной матери скоро меркнет, и Поприщин возвращается в свой «больной», но счастливый мир: «А знае­ те ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?» Гоголь назвал при первой публика­ ции в «Арабесках» эту трагикомедию о сво­ боде мечтаний, превратившейся в рабство у шизофренической идеи фикс, «Клочками из записок сумасшедшего», за иронией и буффо­ надой скрывая серьезность содержания. Что и почувствовал В. Белинский, увидевший в этих «клочках», «уродливом гротеске» и «карика­ туре» «бездну поэзии». Роман В. Шарова, целиком построен­ ный на очевидной тяге к фрагментарному, «арабесочному» повествованию и мыш­ лению, если и можно ненароком сравнить с «Записками сумасшедшего», то только в этом, высоком, шекспировском смысле. Хотя маргинальность его героев, сходящих с ума на философско-богословской дилемме «дви­ жения из/в Египет», может быть, еще очевид­ ней. Но главное, что они никогда не сойдут с пути, с избранного по самому большому сче­ ту маршрута. И, как бы ни были велики их блуждания и заблуждения, благодарить (или все-таки бранить?) за выпавшую им судь­ бу они должны Гоголя. Который не дописал «Мертвые души» и для них, и для нас.