Сибирские огни, № 4, 2014

ка». Автор делал «просто выписки по ходу чтения» — их «около тысячи». Даже если поверить В. Шарову и принять его прави­ ла игры, романом это собрание «выписок» из писем назвать трудно. Хотя бы потому, что создать целостное впечатление от ты­ сячи фрагментов вряд ли получится. Раз­ ве что если посчитать романом «Опавшие листья» В. Розанова или, скажем, «Альбом для марок» А. Сергеева. Какими бы ни были вескими обстоя­ тельства жизни «Гоголей-вторых» — Ни­ колай Васильевич, родившийся 110 годами позже «первого», всех своих корреспонден­ тов называет «дядями» и «тетями», целый клан Гоголей! — какой бы актуальной ни была для современной России тема свобо­ ды, центральным остается все-таки просто Гоголь, без всяких нумераций. Не первый, а единственный. Тот, чьи «Мертвые души» дописывать и нелепо, и не нужно. Кстати, в одном из писем одного из «дядей» эта мысль прозвучала, пусть и мимоходом. Тщетными эти усилия, конечно, не назо­ вешь: упорные размышления о государстве как «Египте», зле или благе для частного человека в связи с государственной религи­ ей, окончательно закрепостившей жителей Российской империи, даром не пройдут. Пусть эти усилия и приняли вид продолже­ ния «Мертвых душ», а весь роман В. Шаро­ ва — «Выбранных мест из переписки...». Таков, к тому же, был и завет матери героя, Марии Гоголь, таковы были ф. и. о. его са­ мого — полного тезки великого писателя. И такова была реальность России сталин­ ских лет ее существования. Но таков уж был и бессмертный автор «Мертвых душ», что всуе, мимоходом, в ка­ честве «авторского приема», упомянуть его и его творения невозможно. Сам Гоголь, кото­ рому творчество заменило жизнь, его герои — Хлестаков и обитатели города И, Чичиков и помещики — вновь встают здесь во весь свой могучий рост, оттесняя на периферию героев «Возвращения в Египет» и их судь­ бы, показывая несоизмеримость масштабов. И главное — разность потенциалов: Гоголь умел делать вымышленное подлиннее ори­ гинала, искусство — сильнее текущей жизни, а героям В. Шарова под силу оперировать только реальным, и даже его «бегуны» — сектанты от религии и жизни, могут ерети- чествовать только в орбите Священного Пи­ сания. Не назовешь же «епископа Чичикова» — любимца «землевольцев» и Веры Фигнер, которому «приветственный адрес» зачиты­ вает сам Георгий Валентинович Плеханов и который умирает «очень похоже на Николая Васильевича Гоголя» (с «парой шерстяных носков» на ногах и в варежках на руках) — шедевром гоголевской выделки. Этот синдром «Гоголей-вторых», кото­ рые могут подвигнуть на целый роман всех увлеченных феноменом П-го и Ш-го томов «Мертвых душ», обнаружился и у критика Андрея Немзера в одной его не очень извест­ ной статье о Гоголе. Следуя саморефлексии автора «Мертвых душ» из его статей и писем, а не художественной логике его прозы, он и утверждает, удивительно близко В. Шарову, что Гоголь должен был после 1-го тома обра­ тить главное внимание не на героев своей по­ эмы, а на ее читателя, боясь неверного, «сме- хового» ее истолкования. Потому вроде бы и «призвал» этого Читателя, уже с большой буквы, в «соавторы». Этот П-й, «читатель­ ский», том должен был преобразовать всю Россию и каждого русского. Но такая книга не могла быть делом одного человека. Не по­ влияла ли эта статья А. Немзера 1984 (2009) года на замысел романа В. Шаров (хотя в кон­ це текста значится: «2008—2012»)? Можно, правда, увидеть противоречия и у критика, утверждающего, что Гоголь был «закры­ тым» писателем, писал только для себя. И вдруг захотел писать как Читатель. С другой стороны, не далеко ли может завести эта, кажущаяся такой очевидной, мысль о смене писательской стратегии Гоголя с «безделок» его повестей, пьес и 1 -го тома поэмы на «ду­ ховную прозу» и последующее отрицание своего творчества? Разве не то же как будто бы произошло с Л. Толстым в 80-е гг., очень «гоголевским» писателем, на рубеже веков, однако, вернувшимся к прозе? Победило творчество, которое потому и творчество, что сильнее всякой публицистики. Но это только лирическое отступле­ ние, только мнение. Разумеется, читатель и Читатель тоже вправе думать по-другому. Сам же роман В. Шарова остается «в тени Гоголя», если даже автор и не думал со­ ревноваться с Гоголем по части творческих высот или идей. Ведь от того же Розанова, не раз пытавшегося побольнее уязвить ав­ тора «Мертвых душ» как мертвого писате­ ля, омертвившего и литературу, и Россию, Гоголь только отмахнулся, как от назойли­ вой мухи, шагнув уже в третье столетие своего существования. Розанов, а скорее, розановщина, во многом благодаря Гоголю, шагнула туда тоже вслед за ним. Назвал он в 1915 г. Гоголя «атомным писателем» за то, что копошится-де в «первых стихиях души человеческой: грубость (Собакевич), слаща­ вость (Манилов), бестолковость (Коробочка), пролазничество (Чичиков)», оставаясь при этом, строчит великий циник, «плоским» и безжизненным. «Атомные» эти традиции и