Сибирские огни, № 4, 2014

ЛИДИЯ АНАНЬЕВА. НАПОМИНАНИЕ О НЕДАЛЕКОМ ПРОШЛОМ демонстрируем неуважение к великому вождю. Действительно, у памятника долж­ ны лежать цветы, а тут вместо цветов две маленькие девочки борются со вшами. Но ветер вшей от монумента уносил. Мы тогда ещё не знали, что Сталин и наш отец тоже. Милиционер оказался порядочным человеком, не счёл нас врагами народа, а маму, к счастью, не привлекли к ответственности за неблаговидный поступок её несмышлёных детей. Когда мы рассказали маме с бабушкой об этом инциденте, они ужасно напугались. Теперь нет в Новосибирске на привокзальной площади ни скульптуры Сталина, ни скульптуры пограничника с собакой. Пограничника с со­ бакой жаль. Пусть бы его поставили на каком-нибудь видном месте. И вокзал теперь совсем не тот. Его реконструировали, он стал современным, красивым, простор­ ным, но пассажиров здесь по-прежнему любят. Здесь это традиция — заботливое отношение к своим клиентам. В зале ожидания стоят удобные диваны без перего­ родок. Транзитные пассажиры, кому приходится ждать поезд несколько часов, а то и сутки или двое, могут отдохнуть, поспать. Не у всех ведь есть лишние деньги на гостиницу. Бывая в Новосибирске на вокзале, я всегда приветствую его как старого знакомого — ведь он бескорыстно приютил нас в очень трудное время. Раньше всег­ да посещала то место, где нас обобрали. Позже там стояла касса для пассажиров с детьми. Но теперь, после реконструкции, я не знаю, где это случилось. А еще на стене висит памятная доска, повествующая о том, что с этого вокзала бойцы ухо­ дили на фронт. Я непременно всегда подхожу сюда и каждый раз прочитываю эти слова. С этого вокзала ушёл на фронт и мой отец. Наконец, приехали на новое место жительства, в Алтайский край, Чистюнь- ский свеклосовхоз — степной Алтай. Тогда это был сталинский Ноев ковчег. Боль­ шую часть жителей совхоза составляли украинцы, семьями депортированные из Украины в тридцатые годы. Они уже успели обжиться, построили из самана хаты, обзавелись хозяйством, огородами. Чувствовали себя здесь старожилами. Было много депортированных немцев. Они тоже как-то устроились, жили в саманных избах или в землянках, у них тоже было какое-нибудь хозяйство. Здесь были только старики, женщины и дети — немецкие мужчины были в трудармии. Жили немцы тихо, стараясь никому не мешать, не привлекать к себе внимание. Были тут ещё при­ балты, молдаване, армяне, поляки. Все как-то приспособились, выкопали землян­ ки, обставили тарными ящиками, работали в совхозе на разных работах. Был клуб. Украинцы организовали хор, все — и взрослые, и молодёжь — ходили по вечерам «на спевки» — пели украинские песни. Хорошо пели. В 1944 году сюда привезли калмыков. Калмыки — это было настолько удручающее зрелище, что, вспоминая об этом, до сих пор я стараюсь убедить себя — а может быть, этого и не было въяве, может быть, это какое-то жуткое видение? Но это было. Была студёная зима. Полу­ раздетые, голодные, вшивые, они мёрзли и мёрли как мухи в своих жилищах — кое-как вырытых, не утеплённых землянках-норах. Вырытая в земле прямоугольная яма по пояс глубиной, по периметру обложенная дёрном до высоты человеческого роста. На дёрновые стены клались какие-нибудь жерди, обломки досок. Эта арма­ тура снова покрывалась толстым слоем дёрна — крыша. С одной стороны выкапы­ вались ступеньки, где устанавливалось подобие входной двери — тоже сделанное из каких-нибудь необструганных досок. На другой стене, прямо на земле, встраива­ лось окошко, а то и два. Вся мебель состояла из тарных ящиков. Пол был земляной. Спали на полу, на соломе, а если получалось сколотить топчан, то это было очень хорошо. Иногда топчан складывался из самана. Обогревались эти жилища печкой- буржуйкой, топили той же соломой. Сколько её надо, чтобы как-то обогреться, при­ готовить какую-нибудь еду! На санках и разных приспособлениях возили солому с поля. От лютого холода и голода люди умирали. Хоронили наспех, в неглубоко вырытых могилах. Да и кому было копать могилы в такой мороз? Землю сковало — лопатой не продолбить. Калмыков из всего совхозного населения было больше всех. Много молодёжи. Молодёжь была задиристой, постоянно устраивались какие- то разборки, были драки с кровью. Пели песни на своём родном языке. Мы быстро их запоминали и тоже пели, сами не зная, о чём поём. Как-то я стала петь дома калмыцкую песню, которую услышала от парня-калмыка на улице: «Чамаг, чамаг, чамага, ахамшода, нория. Дуня, дуня валдуна. Чамаг, чамаг, чамага!» Бабушка очень удивилась, сделала мне внушение, что это, может быть, песня непристойная. Боль­ ше я калмыцких песен не пела.