Сибирские огни, № 4, 2014

ГЕОРГИЙ ВЯТКИН. НА ФРОНТАХ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ По-видимому, сильному обстрелу подвергся обыкновенный небольшой садик, какие часто можно видеть у линии дороги; он стоит, весь жестоко ощи­ панный, несколько деревьев подбито на корню и едва держатся, а у двух-трех снесены решительно все сучья. Приезжаем в П рутков . И без того маленький неказистый вокзал имеет теперь совсем несчастный вид: он наполовину разрушен, закопчен взрывом. Груды отбитой штукатурки, осколков, щебня. Часть сорванной крыши затянута наскоро брезентом. В ок­ нах уже вставлены новые стекла, но еще не во всех. Я и мой сосед Мойзик (имя это или фамилия — не знаю, так его назвал кто-то в вагоне) идем по местечку. Пахнет старым дымом, известковой пылью. Трещит под ногами битое стекло, скрипит щебень, шуршит какая-то грязная бумага. Со всех сторон смотрят на нас зияющие впадины выбитых окон, сорван­ ных дверей, продырявленных снарядами стен ... Несколько построек сметены совершенно, сравнены с землею. О т неко­ торых домов оставались только печи и трубы. Тут и там почерневшие балки и стены, которые еле держатся и вот-вот упадут. Мойзик то и дело берет меня за рукав и говорит: — Осторожно, пане. Пройдем лучше здесь. Вот т а к . .. А то вчера тут де­ вочку пришибло. Труба обвалилась и прямо на нее. Проломило голову ... ум­ рет девчонка ... Вздохнув и помолчав, он прибавляет: — Да и лучше. Пускай умрет. Куда теперь мы с ними? У меня вон трое, а чем их кормить? А кушать просят. А одеть, обуть надо. Ой, Боже ж мой, Боже! От маленького одноэтажного домика, где живет Мойзик с семьей, оста­ лись только стены и половина крыши. Балка на потолке треснула, надломи­ лась, и ее подперли обгоревшей доской. Два окна заколотили досками , а два остались так. Кое-как прикрепили двери, и все перетащили в ту сторону, над которой уцелела половина крыши. Труба и верхняя часть печки разрушена. Топить нельзя. И я, и Мойзик, и его семья — все сидели в самом теплом, что у нас есть. Ребятишки закутаны еще больше — в какие-то шали, платки, тряпки. Холодно. Дует и свистит ветер. Небо все в тучах. Днем шел дождь, теперь стало еще холоднее, и ждут, что ночью выпадет снег. Ребята смотрят на меня исподлобья с удивлением и с некоторым стра­ хом (так напуганы они немцами!), хозяйка развела огонь под таганком и варит кашу, а Мойзик рассказывает обо всем, что пережито за это время. Узнав, что я литератор, он говорит с тем же неизменным вздохом: — Э, пане!.. Не можно всего написать ... Бумаги не хватит, чернил не хва­ тит, пан е ... Но все же продолжает рассказывать: — Фабриками мы тут кормились. Сколько фабрик было: Блюнешельда, Тейхефельда, Маевского, Блашанки ... А теперь что! Куда теперь пойдешь? В Лодзень не пойдешь — из Лодзя к нам бегут. В Петроков не пойдешь — из Петрокова тоже к Варшаве бегут. Неделю, другую прож ивем ... а дальше как? Привязать всем камень на шею да в Вислу головой ... Ой, Боже ж мой, Б ож е ... Ночью, проснувшись от холода, опять слышу шепот Мойзика: — Ой, Боже ж мой, Боже ж м ой ... Угадываю его фигуру в углу, в полумраке. Он стоит на коленях и, кажется, молится. Через минуту слышу его вопрос: — Не спится, пане? — Холодно. — В окно дует. 14 4 — И в окно, и в д в ери ...