Сибирские огни, № 4, 2014

был иней, теперь он таял, и деревья стояли мокрые, блестящие; мокрой была и трава под ногами, еще свежая и зеленая, но уже утратившая буйство летне­ го цветения. А под сырыми пнями и в ложбинках еще держалась изморозь, игольчатый иней сверкал и вспыхивал синими и красными огоньками, как сверкают снежные сугробы в лунную зимнюю ночь. Запустенье, тишина, горьковатый запах увядания. На полуобнаженный куст рябины с тихим и печальным свистом опустилась стайка снегирей — и не поймешь издали, где алые рябиновые гроздья, а где заревые грудки птичек. Значит, прилетели уже снегири — первые вестники снега... Светлая печаль на душе, легкость и бодрость во всем теле, и думается легко и ясно, и чего-то жаль в прошлом, и что-то улетает навсегда вместе с этими листьями , тихо соскальзывающими с деревьев, мелькающими в синем солнечном воздухе. А из самого сердца рвутся слова: Унылая пора! очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса — Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото одетые леса... Иван Тимофеевич, на корточках сидящий над рыбой, поднимает голову, пристально смотрит на меня. — Кто это такие стишки придумал? — спрашивает он. — Пушкин... Старик снова принялся за карасей. — И скажи ты , что это за такая чудо-юдо рыба-кит, — минуту помолчав, заговорил он.— Уже и чешую ободрал, и кишки напрочь выпустил, а она все трепыхается... С озера возвращались вечером. В темном небе холодно и остро сверкали крупные звезды. Телега весело тарахтела по лесной дороге, — домой старый и хитрый мерин бежал охотнее. — Однако, зазимок не ударил бы, паря, — глядя в небо, молвил Иван Тимофеевич. — Ишь, вызвездило-то как. А у меня еще картошка не копана, будь она... И неожиданно произнес скороговоркой непривычные для себя слова: — Унылая пора, очей очарованье... Ишь т ы . .. очей очарованье! Придума­ ют же такое... Старик задумался, а потом снова заговорил: — Вишь, как придумал — в самую душу заглянул... ТРОПА НА БОЛОТЕ В ту осень было мне грустно и одиноко. И ездил я, бродил без конца по городам и весям — искал душевного покоя, ждал то сладостное мгновение, когда снова с неудержимой силою потянет к себе чистый лист бумаги — и по­ кажется он вдруг, этот стандартный листок, огромным белым полем борьбы, радостей и горьких слез... Но не было мне покоя, от себя не уйдешь, и стало уже казаться, что бо­ юсь я чистого листа и устыжусь когда-либо запачкать своими неуклюжими каракулями его девственную белизну. Так и шатался я по осенней земле, не­ прикаянный и одинокий, пока не заблудился в этом гиблом болоте, проклятом богом и людьми. А дело было т а к . . . Уже в самом конце отпуска приехал я в северную де­ ревушку, чтобы поохотиться на косачей да глухарей. Признаться, до этого не приходилось мне забираться в такую глухомань таежных урочищ: кругом на десятки верст л еса и болота, а дорога одна — вилючая речка Тартас. Говорят, деревню давным -давно основали кержаки-раскольники, а теперь молодежь 131 ПЁТР ДЕДОВ ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ