Сибирские огни, № 4, 2014

ПЁТР ДЕДОВ. ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ клочья тумана еще пластались над водою, зари не было видно, так как весь горизонт был завален тяжелыми и темными тучами. Мы быстро сделали скрадок, затаились. Ждали долго, наконец высоко над озером протянула первая стая осторожных крякашей. Утки даже и не по­ кружились над водою — ушли прямиком за темную стену леса. —- Научили птицу воды бояться, — ворчит Иван Тимофеевич. Он всегда так вот ворчит, будто чем-то вечно недоволен, этот добрый, милый старик, мой давнишний знакомый егерь. — Шутка ли дело — охотников поразвелось больше, чем птицы. — Так вы же тоже охотник, Иван Тимофеевич. — Я — это статья особая. У нас, лесных жителей, профессия это. Издрев­ ле охотимся, когда-то этим только и жили. А вот что вам, городским, в этой утке? Тратитесь-то, небось, на охоту столько, что можно вместо утки барана на базаре купить. — Не в мясе дело, Иван Тимофеевич... — Тс-с! — вдруг хватает меня за плечо старик. Он вытягивает худую шею и замирает, словно гончая собака на стойке. Лицо его как-то сразу помолоде­ ло, на впалых щеках выступил румянец, сузились и потемнели глаза. Сквозь камыш я разглядел: на выстрел от нас села пара уток-красноголовиков. — Стреляй, — молодым голосом шепчет егерь. И только теперь меня охватывает такое же мгновенное волнение, обдает жаром спину — и тревожно замирает в груди сердце. Торопливо целюсь, а мушка двоится, расплывается — не успел подготовить себя к этому мигу. Ту­ пой удар приклада в правое плечо. Утки стремительно взлетают ввысь, и над головою у меня грохочет сдвоенный дуплетом выстрел. Одна птица винтом падает в воду. — Охотнички, — незлобно ворчит Иван Тимофеевич, выталкивая лодку из камышового шалашика, — по пустым бутылкам только палить мастера... Мы достаем утку и снова маскируемся в скрадке. Долго ждем. Уже со­ всем светло. Кинжальный луч солнца пронзил пухлую громаду туч, заиграл на вершинах прибрежных сосенок. Вода ожила, заискрилась, четко нарисовался в ней отраженный камыш. Сразу стало теплее, радостнее в мире. — Однако, все. Больше не прилетят, — говорит Иван Тимофеевич. — По­ плывем мордушки проверять, я вечор пару здесь ставил. Достаем с илистого дна плетеные из тонкого ракитника большие узко­ горлые кувшины — мордушки. В них — с десяток крупных карасей. Темные, отливающие сталью , и золотистые, крепкие, незаменимые для ухи. Караси ле­ ниво шевелятся на дне лодки, вялые и безучастные ко всему. Кажется, им все равно — в воде быть или на воздухе. Такая уж это рыба — спокойная, жирная, равнодушная, оттого, наверное, и живучая. — Вот ведь чудная рыба, — будто угадав мои мысли, говорит Иван Ти ­ мофеевич. — Нынче делали наши мужики копань для водопоя на Завьяловом болоте, так в грязи карасей живых находили. Вода-то оттуда уже два года как ушла. Так в няше, под землею, считай, и живут... Место для привала мы выбрали на веселой солнечной полянке. — Потроши карасей на уху, — приказал мне егерь. — А я костер бы ­ стренько излажу. Я взял самую крупную рыбину. Она медленно, но сильно и упруго изги ­ балась в моей руке. — Как ее потрошить-то, если она еще живая? — Вот видишь, до чего довел тебя город, — снова перешел на ворчливый тон Иван Тимофеевич. — А когда котлеты за обе щеки уплетаешь, дак, поди, о том не думаешь, что они тоже живой коровой были, травку щипали, еще и взмыкивали ... Я пошел собирать хворост на костер. В лесу было тихо, так тихо, что 130 слышно, как шлепались с ветвей на опавшие листья тяжелые капли. Ночью