Сибирские огни, № 4, 2014

ПЁТР ДЕДОВ. ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ стало противно и тоскливо, так жалко было Таню... Наутро я встретил ее, когда шел в гараж, а она с ведерком спешила на ферму доить коров. Я загородил ей дорогу и хотел попросить прощения, но Таня молча обошла меня, даже не взгля­ нула. «Ты что же, и разговаривать не хочешь? — крикнул я вслед. — Ну и черт с тобой! Больше ни разу в жизни не подойду!» Таня не обернулась. И хотя об­ ругал я ее, но мне опять так стало жалко эту беззащитную девчушку — ну не поверите, хоть плачь ... После того случая я еще несколько раз встречал Таню, пытался с ней заговорить, но она молчала и равнодушно смотрела мимо, будто перед нею стояло дерево, а не человек. Какая уж теперь была жалость, само­ го в пору ж алеть ... Такое упрямство меня начало бесить. «Подожди же, ты еще сама ко мне прибежишь», — думал я со злобою и решил волочиться за всеми девчатами подряд, каждый вечер провожать какую-нибудь из них до ­ мой. И чтобы все это было у Тани на глазах. Испытанный метод. Пушкин еще говорил: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Но Таня перестала ходить в клуб, даже на улице не показывалась, будто уехала из села. А я с ужасом стал понимать, что влю бился ... Шоферское дело известное — дальняя дорога. Чего только не передумаешь за баранкой. Но о чем бы я ни стал думать — все перед глазами она, Таня. Все встречные женщины кажутся похожими на нее. Слишком поздно я понял горькие слова из Таниной запи­ сочки: «Только закрою глаза, а ты тут как тут...» На селе уже все знают о моем горе, да я и сам не скрываю его. Куда и гордость моя подевалась? Девчата со­ чувствуют, а ребята советуют плюнуть на Таню. На свете, мол, таких Тань — пруд ими пруди. Может быть, оно и так, но для меня-то Таня — единственная, самая красивая и самая желанная. Где им это п о н я т ь . . . Вот и брожу у нее под окнами, казню себя за подлость... В какой-то книжке вычитал, что рождаются на земле друг для друга мужчина и женщина. Единственные... И горе, если они не встретятся в жизни. Может, это так и есть?.. * * * Я прожил в Лошкаревке два дня, командировка моя закончилась, и уезжал я отсюда в город на попутном грузовике, вместе с ребятами, которых прово­ жали в армию. Был теплый весенний вечер, у колхозной конторы собралось все село. Посередине пестрой, гомонливой толпы, вздымая пыль, под баян кружились веселые пары. В сторонке мужики вели степенный разговор о по­ литике, решали трудные проблемы войны и мира — у многих поблескивали на пиджаках боевые ордена и медали. И лишь матери новобранцев не принимали участия в общем веселье. Они стояли в скорбных позах, подперев ладонями щеки, и, казалось, ничего не замечали вокруг, потому что глаза им застилали слезы... О, слезы наших матерей! Сколько пролито их на земле! Кажется, если бы все до капельки слить в одно место — образовалось бы целое море, в кото­ ром можно было бы потопить все человеческие горести, затушить все пожары больших и малых войн. Сейчас и проводы в армию превратились в праздники, но до сих пор не может смириться с этим полное горькой памяти сердце ма­ тери, — и сквозит вековая печаль в скорбной позе ее, и как ни крепится она, все равно не выдержит: в последний миг прощания бросится с рыданием на грудь сына. А потом проводит далеко за околицу и до поздней ночи будет сто­ ять, одинокая, все в той же скорбной позе, словно каменная скифская статуя в степи... Мой знакомый шофер Федя Силкин был печален и все оглядывался по сторонам, ища кого-то в толпе. На него глядели сочувственно. Видимо, все знали , кого он ждет. Девчата подарили ему огромный букет подснежников, к нему подходили ребята, что-то говорили, а он молчал, безучастный ко всему, и все оглядывался. К конторе подкатил разукрашенный лозунгами и цветами грузовик, в 128 толпе послышались последние напутственные выкрики, приглушенный плач.