Сибирские огни, № 4, 2014

— И куда все это подевалось? — спрашивает старик, вскидывая голову и взглядывая на меня из-под картуза. — Объясни ты мне, ради бога, куда?.. Я не смог объяснить ему этого. Он тоже не ответил мне вразумительно, когда я спросил его о секрете долголетия. — Никаких секретов. Редьку завсегда ем — должно, от этого... Без редьки за стол не садился сроду, она для меня пользительнее хлеба насущного. Пом­ ню, в Первую мировую, это в девятьсот шестнадцатом-то году, сграбастали меня на фронт. А там — какая редька ... Дак я, не поверишь, животом извелся, весь на понос изошел. Так и отпустили... Редька для меня — наипервейшее кушанье. Я ее сам и выращиваю — ведь всю жизнь в деревне прожил. Она для меня — как для другого вино или, к примеру, табак — душа просит. ВЕСНОЮ, В СЧАСТЛИВУЮ ПОРУ «".V Листая старую записную книжку, я наткнулся на размытые каракули, ко­ торые с трудом разобрал: «Станция Баган. Дикая ночная степь. Шофер Федя Силкин и его рассказ о любви. Белое платье в сумерках. Может, это была не Таня?..» И сразу вспомнилась та весенняя степь, сырая и неуютная, с холодным закатом и с диким посвистом ветра в черном прошлогоднем бурьяне. Я бегаю взад и вперед по грязному, истерзанному колесами проселку в надежде со­ греться, жду попутную машину на Лошкаревку. Прошло не менее часа, и я уже хотел снова вернуться на станцию , в теплый уют вокзала, когда из-за при­ горка полыхнули наконец долгожданные фары грузовика. Шофер оказался красивым парнем с большими темными глазами и груст­ ной улыбкой на смуглом лице. Мы долго ехали молча, машину мягко покачи­ вало на выбоинах дороги, и я уже стал задремывать, когда шофер сказал как бы самому себе: — Последний рейс делаю. Через два дня — в армию. Я уловил печальную нотку в его голосе и понял, что парня тяготит мол­ чание. — Что, не хочется в солдаты? — Нет, почему ж е . .. Дело обычное. — Шофер достал измятую пачку си­ гарет и ловко, не выпуская баранку, закурил одной рукою. -— Дело хорошее, — продолжал он, — у нас в семье даже презирают тех, кто по каким-то причинам не служил. Что, мол, это за мужчина ... Не о том веду я речь... И он рассказал мне историю, в общем-то, обыкновенную и старую, как мир, но для него это была, наверное, судьба. — Девчата меня любят, говорю вам без хвастовства. Некоторые сами в любви объяснялись, а я только смеялся над всем этим и ни в какую такую любовь не верил. И вот нынешней зимой в клубе, на танцах передала мне за­ писку от Тани Калашниковой ее подруга Маша. Признаться, от кого угодно, а от Тани я такого не ожидал: уж такая она тихоня, такая дикая да застенчивая, что глаз от земли поднять боится. Но тогда я был навеселе, самолюбие сладко кружило голову, и я, не задумываясь, тут же развернул бумажку, стал читать ребятам. «А еще скажу тебе, милый Феденька, — читал я под дружный хохот, — что ночью я совсем не стала спать. Только закрою глаза — а ты тут как тут, берешь меня за руку и зовешь куда-то... Ты прости меня, дуру откровенную , я знаю, что не достойна тебя, но что поделать с собою ... Больше нет моих сил молчать...» Вдруг смех оборвался, и кто-то толкнул меня кулаком в бок. Мы все обернулись к двери — на пороге клуба стояла Таня, бледная как стенка. И глаза... Нет, не презрение в них было, не злость, а смертельный испуг, растерян­ ность какая-то... Так смотрят жестоко и несправедливо обиженные дети. Потом она закрыла лицо руками, повернулась и медленно пошла на улицу — такая маленькая и беззащитная. А мне будто плеснул кто-то на сердце кипятку — так ^27 ПЁТР ДЕДОВ. ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ