Сибирские огни, № 4, 2014

вешано плакатов про двадцатилетних ребят, которых уже доедает проклятая онкология. Ни образ жизни, ни профессия, ни даже проставленные прививки не играют однозначно решающей роли. Вдруг, точно пуля на фронте, недуг может незаслуженно шмякнуть любого. Кто его знает, может, в эту минуту кого из нас уже подгрызает до смерти, как Толю, злокачественная червоточина. Гости непроизвольно вздрогнули. — Неужели вся жизнь — лишь перетекание соков из одного куска мяса в другой? Так быть не должно. Это было бы просто ... нечестно, — дядя Женя достал из кармана заляпанной маслом военной куртки портсигар и спички, за­ курил. — Когда у Толи в больнице на прошлой неделе был, у меня вот здесь, — он прикоснулся к виску двумя пальцами, — застряли его слова: быстро в болезни забываешь, каково это — быть здоровым; да лучше и не вспоминать. Он еще пошутил, что скоро об этом с Овидием поспорит. Или с Вергилием. С кем-то из греков. Я не понял; чересчур культурные шутки у н его ... — он потянулся стряхнуть пепел в пластиковый стаканчик с водой, из-за чего об­ разовалась драматическая пауза, — были. Отец подхватил: — В последнюю ночь он ворочался, долго не мог уснуть — дали снотвор­ ного, заснул, наконец, в четвертом часу и во сне умер. Организм недаром не хотел засыпать, — родитель перевел грустный взгляд со дна рюмки на меня. — Сегодня на кладбище Толин отец рассказывал. — Схоронили старики обоих сыновей. Сами живы, остались одни — страшнее не придумаешь, — начал дядя Сережа, затем с улыбкой припомнил (он знал усопшего долее других — с самого детства) и продолжил: — Пом­ ню, еще в школе, остался как-то у Толи ночевать. Говорит: «В окне напротив женщина раздевается». Погасили свет в комнате, взяли бинокль. Наблюдаем каждый в свой окуляр. Вдруг позади нас дверь открывается — его мать. Толь- ка мигом вскочил, распахнул форточку и замахал руками. Ничего не понимаю, мать также; спрашивает: «Что вы тут такое делаете в темноте?..» А он: «Да комаров вы гоняем» . . . Д а . .. Рассказ дяди Сережи, столь же юмористический по содержанию и без­ радостный по тону, прозвучал следом: — На свадьбе, помните, мы на руки Толю подняли, раз бросили. Та сто­ рона чересчур сильно подкинула жениха, и он прямо на нас приземлился, по­ валил всех с ног, будто кегли. Гости на нас, дураков, косились, мы же хохотали на полу, красивые и не седые, нетрезвые и радостные ... С возрастом верится, что молодость счастливой была, даже дурное оттуда — несерьезно и мило. Пожалуй, тогда не все обстояло настолько хорошо, да ведь неспроста верится. Веселые воспоминания в скорби наводят особую печаль, и мужчинам ста­ ло еще грустней. Замолчали. Я отвернулся от стола. Черные листья ивы устали за знойный день и шелестели вяло, еле слышно, не желая привлекать внима­ ние. Ивовый куст мы с отцом выкорчевали на следующий год. С причудливым самозабвением перерубили цепкие корни, затем, кряхтя, подняли из ямы пень с корневищем, залили бензином и за двое суток сожгли ... — Один человек — это часть человечества. Пока его облик и дела, и по­ ступки не истерлись из памяти потомков и друзей, иначе говоря, пока в лю­ дях жива о нем память, какая-то частица человеческого духа остается жить во всем человечестве, — сказал дядя Сережа с торжественной жаждой веры в произносимые слова. Отец ответил медленно и мудро, как он умел: — Однако, С ереж а ... Черно-белая фотография не продлевает существо­ вания твоего тела, так и запомнившиеся подвиги будут не больше, чем фото­ карточкой твоего духа. Ладно; если труды, поступки человека были велики настолько, что через века про них говорят с восхищением, то их можно сопо­ ставить с портретом души маслом. А все равно это оконченное, прошедшее и покинутое духом . . . 117 ДМИТРИЙ РАЙЦ. ДВА РАССКАЗА