Сибирские огни, № 4, 2014

ДМИТРИЙ РАЙЦ. ДВА РАССКАЗА — Смерти нет, -— сказал дядя Сережа. — Пока живешь — нет ее. И когда умрешь — ее тоже нет. Ведь не заметен переход, тюк — и все, — он повертел пустую рюмку в руках. — Жизнь — редкий дар и дорогой. Вот знаете, что говорят насчет жизни монахи Тибета? Дядя Женя одним кивком головы просил его продолжать. — Если ссыпать на иголку мешок пшена, то хоть зерен в мешке и не со ­ считать, но разве что одно из них останется на острие. Вот так редко душе выпадает дар жизни, — закончив, дядя Сережа снял засаленную кепку и при­ гладил седые, чуть вьющиеся волосы. Вздохнул. Отец, сосредоточенно посыпая солью помидоры, ответил: — Только стоило ли нам вообще попадать на иголку? Вся жизнь проходит сном ... — Да просыпаться как-то не хочется, — пробормотал дядя Женя. — Что значит — сном? — спросил дядя Сережа, будто бы задетый, что отец не разделил его восторга перед тибетской мудростью. — Проходит жизнь, — раздраженно выкрикнул отец и продолжил спо­ койней, — уже прошла, а я вот не заметил; и не могу сказать, чтобы успел что-либо большое, значимое, необычное. Тут настала бы очередь обижаться мне, но пусть продолжает речь отец. — Я окончил школу, из армии демобилизовался, выпустился из институ­ та, женился, развелся и опять женился, у меня родился сын. Это же, по идее, краеугольные события моей жизни. А когда они случались, я ничего такого великого не чувствовал, думал только: «Ну во т ...» Теперь гляжу в прошлое, признаю: времени было много. А сейчас ... Точно отпуск: предполагал отды­ хать, и глядь — уже брюки гладишь, завтра на работу. — На минор потянуло, — произнес дядя Женя. — Речь не новая, Иваныч, — дядя Сережа решил добавить мажорное трезвучие. — Наверное, австралопитек какой-то — и тот тосковал в пещере о бессодержательности прожитых лет. Сморкался от грусти в шкуру мамонта, — он сам усмехнулся своему разгулявшемуся красноречию. — Однако смо­ три, дело делалось. Не одним человеком, это ясно. Всем человечеством, черт подери. И люди теперь не в каменном веке, но в двадцатом. — В двадцать первом, — поправил отец, лицо его приняло досадливое выражение, точно он сетовал на непонятливость собеседников. — Ну точно. Никак не привыкну. Наливай, Иваныч. Пока со звуком, который верней всего описать как «пы», открывается бу­ тылка и не наполнены вновь поминальные чаши, я погружусь в навеянное воспоминание. Почему-то отца все знакомые именуют запросто — Иваныч. К этому он всегда относился спокойно и как к чему-то должному. Зато я, будучи помладше, страшно обижался на обзывавших так его людей и допрашивал папу, почему же тогда дядю Женю никто не кличет Тарасычем. На это отец от­ вечал, что отчество Тарасович неудобно и долго произносить. В пику родите­ лю, весь остаток того вечера я быстро, без остановок и с видимым удобством шептал: «Тарасыч-тарасыч-тарасыч ...» Однажды и я назвал папу Иванычем, за что мне до сих пор мучительно стыдно. — Земля пухом, Толя ... Господи прости, — опустошенные рюмки верну­ лись на стол, где оставалась их ждать невыпиваемая. — Рассказывала дочка-врач об онкологии. Клетки мутируют и размно­ жаются, вытесняя здоровые. Когда поймут, чего они мутируют, поймут и как толком лечить эту гадость, — сказал дядя Сережа. — Позавчера увидел кош­ мар. Вскочил среди ночи, подбежал к зеркалу. Долго рассматривал свою морду сонную. Пытался понять, приснилось ли мне то или на самом деле у меня в мозгу опухоль размером с горошину. Кажется, приснилось, — он нервно ус­ мехнулся. — Вот же чума на наш век! — Скорее — чахотка, — продолжил отец. — Жутче всего, как эта мерзо- 116 пакость поражает без разбора. Годы не важны — вон сколько по городу раз­