Сибирские огни, № 4, 2014

СЕРГЕИ ЮХИН. МЕРТВЫЙ КРЫМ Одиночество «Ленка, привет! Как ты? Где? Что с тобой? Мне не хватает тебя — дико и больно. А я надеялся, что все прошло. Я так надеялся, что ты вместе со своим Лужиным навсегда исчезнешь из моей жизни и из моей головы ... Напрасно. Сказать, что я переживаю , — ничего не сказать. Я не могу тебе написать — понимаю всю абсурдность этой затеи, понимаю , что послание мое не дойдет в принципе, т. к. Еес1Ех и прочие цивилизованные службы доставки не работают с самого начала катастрофы , уже больше месяца, почтовые голуби вымерли как класс еще раньше (это я шутить пытаюсь), а оплотовский вертолет ... Не знаю, если честно. Обещали, что прилетит не позже Рождества, и я верю. И всем осталь­ ным говорю, что обязательно прилетит. И они верят. А что еще остается де­ лать? Мы верим в этот вертолет — как в Деда Мороза, ждем его и фантазируем о том, что он нам привезет. Последнее время часто мечтаю о сгущенке, прямо наваждение какое-то! У Кости Столетова есть две банки, но он хранит их до лучших времен. Я ему много раз объяснял, что в лучшие времена сгущенки будет просто завались, но он непреклонен. Черт, да что за чушь я несу! Я не могу тебе написать. Я не могу послать тебе эсэмэску или позвонить. Я просто разговариваю с тобой, когда сижу вечером в своей палатке или ставлю растяжки вокруг лагеря, или ...Ч то бы я ни делал, я делаю это вместе с тобой, словно ты рядом, я обращаюсь к тебе, даже не будучи уверен в том, что ты жива, и это по-настоящему страшно. Если честно, я вообще не уверен, что кто-то, кроме нас, находящихся в этом лагере, жив. Последний сеанс связи был неде­ лю назад, сегодня как раз день очередного. Но рация молчит. Может быть, мы что-то со временем напутали? На всякий случай распорядился, чтобы радист не выключал аппарат в течение дня. Очень боюсь за батареи — а вдруг разрядятся не вовремя ... Дрянные подлые армейские радиостанции, никогда нормально не работали! Зато, надо отдать им должное, тяжелые и неудобные... Я все сбиваюсь, хотя хотел сказать очень важные вещи. Ты права была, права во всем. Это первое. Нет, первое — это то, что я тебя люблю. А второе — да, ты была права. Сейчас вечер, и занять себя нечем. Это плохо. Солдат без дела — преступ­ ник. Это наш комроты говорил, мудрейший, надо отметить, человек. Вся его жизненная философия выражалась в нескольких таких вот кирзовых фразах. Мы над ним потешались как могли — он нам казался очень забавным. Он за­ стрелился после распада Союза. Подло, конечно, что на нашу жизнь выпало так много распадов... Договорим позже, кажется, соседняя база Оплота вышла на с в я зь . ..» * * * Лёха сидел на пыльном бордюре возле выхода из метро и ждал меня. Это было лет десять назад, а я помню все четко и ярко: раскаленные летним солн­ цем железные торговые ларьки с узкими бойницами, стайки загорелых абиту­ риенток соседнего вуза и Лёха, который ждал, когда я вынырну из прохлады подземных переходов. Перед ним на асфальте стояла бутылка сухого вина. Он всегда был рассудителен, друг мой Лёха, знал, когда уместно пить водку с пивом, а когда коньяк. Вот сегодня, например, вино. Видимо, так надо. Если бы я спросил , почему именно вино, он бы ответил, нашел бы аргументы, как всегда их находил, но я не спросил. — Лёха, только н едол го ... — Я помню, тебя дома гости ждут. Куча гостей — и все ждут команды, чтобы напасть на оливье и свиные отбивные. — Лёха, у меня сегодня день рождения. Недолго, — повторил я. — Мы с то­ бой чуть-чуть отметим. Пятнадцать минут. И я домой. Я обещал быть трезвым.