Сибирские огни, 2013, № 7

Но тут я вспомнил, что почти 250 миллионов человек называли меня евреем... и что их приговор чего-то значит. — Да, — сказал я, — я еврей. — Тогда входи, — сказал толстый бородач. И я вошел. Там у стены тоже стояли люди в широкополых шляпах. И тоже быст­ ро, машинально перелистывали страницы книги и, что-то шепча скороговоркой, размеренно качались. И для них это чтение книги, совершенно бессмысленное (я не думаю, что богу, даже если мы предположим хотя бы на минуту его существование, так уж нужны эти бессмысленные бормотания), было главным занятием жизни. И мне эти евреи понравились, ибо напомнили мне тех евреев, которых я видел в Москве: лысых в двадцать лет, в очках, но с книгой. Придя домой, я поделился своими мыслями о посещении стены с моим сосе­ дом. Ему шестьдесят два года, в Палестине он с 1938-го. Участник, как он сам гово­ рит, семи войн. Социалист-сионист. — Тебе понравились эти евреи! — кричал он мне прямо в ухо , брызгая слю­ ной и сверкая своими голубыми нордическими глазами. — О! Я знаю этих амери­ канских евреев. Им всегда нравятся эти экспонаты для этнографического музея. А знаешь ли ты, что они делают здесь? Да ведь они же еврейские хомейнисты! Прой­ дись-ка по улице в их районе в субботу с непокрытой г о л о в о й . Камнями заброса­ ют! Продолжая нашу беседу, вернее, его монолог, мы вышли на улицу, на гору Скопус. Дело в том, что в этот вечер мы должны были охранять наши бараки от возможных нападений. Нам в центральной конторе сообщили, что «народные мсти­ тели» периодически подкладывают в районе университета бомбочки (на стене кон­ торы висел большой плакат, где изображения бомбочек во всех разновидностях и были помещены), дабы не учились евреи и неевреи в аннексированном арабском Иерусалиме. И вот мы медленно прогуливаемся вдоль наших берегов. Мы подходим к клад­ бищу; за невысокой бетонной стеной бесчисленные каменные плитки— это все, что осталось от солдат, павших в Палестине в Первую мировую войну, павших за Британ­ скую империю, империю, которой уже нет. Мы прошли немного вдоль стены и сели на бугорок. — Евреи— люди книги, — продолжал он яростно брызгать слюной, — слышали мы уже это. Вот в гетто евреи читали к н и г и . И что вышло? Надо было что-нибудь практическое сделать, но к кому обратились эти евреи? К гою! А кто защитил их? Тоже гои! А если гоев сердобольных не было, то были твои «люди книги» абсолютно беззащитными . Да нет, не думай, что я ничего не вижу. Не все получается так, как мы хотели в молодости. Он немного задумался и посмотрел на ряды могильных плит. — Вот что такое — правящая партия? Да ведь это фашисты, да, да, ты меня не перебивай — это евреи-фашисты. Шарон — еврейский Муссолини. Он хочет дик­ татуры и создания еврейской империи. Но когда мы начинали строить государство, мы не хотели никакой империи. Мы хотели только свой национальный очаг и были совсем не против других очагов. Я считаю, что у палестинцев должен быть свой очаг. Много есть, конечно, того, чего мы не хотели, но нельзя отрицать и достигнуто­ го: мы создали новую нацию, нового еврея. Этот еврей пашет землю и кормит само­ го себя, а если надо, берет автомат. И от гоя не зависит. А твои евреи книг — это просто евреи гетто, и ты хочешь их снова вернуть туда. Белокурая валькирия в сандалиях и с маленьким, но вполне действенным авто­ матом, болтающимся у попочки как некий фаллический символ, спрашивает меня на улице: — Кто ты такой? 7 ДМИТРИЙ ШЛЯПЕНТОХ КОНЕЦ ИСТОРИИ: БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ИОВ