Сибирские огни, 2013, № 7

ДМИТРИЙ ШЛЯПЕНТОХ КОНЕЦ ИСТОРИИ: БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ИОВ — В России я был евреем, в Америке — русский, в Израиле — американец. Ты знаешь, у писателя Лиона Фейхтвангера написан роман-трилогия об истории Иоси­ фа Флавия. Он хотел быть гражданином мира, космополитом, а кончил евреем. А вот я боюсь, что после посещения Израиля со мной будет все наоборот — хотел быть евреем, а стал гражданином мира. — Это плохо, очень плохо, — говорит мне моя валькирия, — быть гражданином мира... Нужно быть кем-то. Сказав это, она уходит от меня, подергивая попочкой и придерживая фаллос­ автомат. Да кем же мне нужно быть? Наверное, тем, кем я уже являюсь — евреем из гетто. И моя ностальгия — это вовсе не ностальгия по березкам и осинкам (на паль­ мы и кактусы я смотрю с тем же равнодушием), по церквям и соборам (римско­ иудейские развалины вдохновляют меня куда более), — моя ностальгия по подпо­ лью, по вонючим коммунальным катакомбам. И даже не по русским их вариантам, а по еврейским, ибо последние находятся в самом низу, в самом смраде. — Ты не прав, абсолютно не прав, — говорит мне сосед по квартире, английс­ кий еврей, одетый в черный свитер, с черной, аккуратно подстриженной бородкой, этакий юный Дизраэли. — Культура вовсе не должна рождаться в катакомбах. Изра­ иль — очень культурная страна, многие кафедры израильских университетов — лучшие в мире. Да и история опровергает твою теорию. Греческая цивилизация — продукт демократии и свободы, а вовсе не катакомб. А ведь началась она вовсе не при демократиях и свободах. И не на процветании стала она расти. Все то цветение Периклова века, того, который именуют «золотым», было ничтожно мало, каких-нибудь лет двадцать (не хочу обращаться, как сказал бы Леонтьев, «за постыдными справками»), и из цветения этого золотого века очень быстро вызрел плод, из которого и отжали цикуту. И Македония стала скоро отбра­ сывать тень на солнечную агору. И потому-то, что становились они из победителей побежденными, а из единых и сплоченных — раздробленными, и потому, что выхо­ да у них никакого не было, стали греки греками. И Сократ стал Сократом, Платон — Платоном. А затем пошел Зенон и киники. И Диоген, собака, залез в бочку — тоже в своеобразную коммунальную катакомбу. А родись Диоген в благополучную эпо­ ху — обязательно стал бы он государственно-полезным: уж слишком много искуше­ ний в эти эпохи для талантливых юношей. Обязательно бы выделили ему приличную квартиру и оплатили бы из общественных фондов — живи и философствуй на благо граждан и свое собственное. И Диоген не стал бы Диогеном. — Но что ни говори, а армия тут первоклассная, — говорю я пареньку лет двадцати трех, сыну эмигрантов из России, уже побывавшему в армии. — Да брось ты, — отвечает он. — Да и насчет армии — тоже брось: не нужна нам первоклассная армия, а нужен мир. Не хочу сл уж и т ь . и умирать не хочу. Хочу, чтобы было без армии. Как вШвейцарии. Я очень люблю швейцарский шоколад. И жена его, девочка лет двадцати, вяжет что-то и кивает головой — она тоже любит швейцарский шоколад. — Инфляция, девальвация, — сокрушается мой знакомый и, сгребая мелочь, кидает в мусорное ведро. Мелочь звенит. Стоимость металла, из которого отчекане­ ны монеты, превышает, быть может, в сотни раз их номинальную стоимость. — Все летит в пропасть, — говорит мне другой израильтянин, из Аргентины. А я не верю в пропасть. Даже как раз в обратное верю. Очень возможно, что заключат с братьями (ведь тоже из семени Авраама) почетный мир. И экономика выправится. И будет шоколад лучше швейцарского. И будет он в изобилии. И будут приезжать граждане из разных стран и, проглатывая слюну от зависти, сладострастно стонать: «Живут же люди». И жевать израильский шоколад. И добиваться отчаянно израильского гражданства. Прогуливаясь по Иерусалиму, я думал о странном отсутствии — на первый взгляд, во всяком случае — логики в Молитве. Молитва же эта в какой-то тоске 8