Сибирские огни, 2013, № 7

ЕЛЕНА КРЮКОВА ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ рассказывала: слепые читают книжки по системе Брайля. Вместо букв — выпуклые шарики и точки, линии и узоры. Слепой щупает узоры и улыбается — так он видит. Слепому не нужен свет снаружи, он носит свет внутри себя. Свет бил мне в слепое лицо. Я перевернула снимок. На обороте фотографии было написано беглым, нежно-бисерным, сходным с арабской вязью почерком: «С. Н. А. Помни обо мне». Опять перевернула фото. Свет усиливался. Он заливал мне лицо соленой мор­ ской водой. Черно-белой водой; чернь и белизна колыхались и дрожали, и коричне­ во-зеленые глаза, щеки и волосы женщины словно просвечивали сквозь толщу воды. Я приблизила лицо к свету. Я хотела окунуть в свет глаза, щеки, волосы. Я уже слишком близко поднесла свет к лицу, и мои косички с капроновыми ленточками в них легко могли загореться, но я не боялась. Пространство вокруг меня раздвину­ лось, и я, вздохнув коротко и судорожно, как после долгого плача, окунула в дрожа­ щий, как вода, свет сначала лоб, потом горячее лицо, потом руки, потом осторожно переступила ногами, и голые руки мои, торчащие из рукавов старого байкового халатика, покрылись гусиной кожей. Это было совсем не страшно. Я не поняла, как я шагнула туда, но мгновенное перемещение отчетливо запомнилось влажным бие­ нием крови, ударами звонкого бубна меж ребер. Я вошла в фотографию легко и просто — так нож входит в ножны, так лекарство пьется больным и жадно запивается ледяной водой из жестяной кружки. Глаза пообвыкли. Я увидела: матрос сделал к женщине шаг. И еще шаг. И еще. Женщина сильнее вжалась спиной в скалу. Раскинула руки. Отвернула голову. Она не хотела, чтобы матрос ее целовал. Матрос стоял уже очень близко к женщине. Дрожал и плыл коричневый, ржа­ вый, мертвый воздух. Живые волны накатывались из синей туманной дали. Парень взял женщину за руки. Нежно, робко. Будто руки у нее были фарфоровые. Или неживые протезы. — Софья, — тихо сказалматрос. — Нас завтра вечером уже отправляют. Софья! Если меня убьют... Прибой разбивался о скалы, как бутылка шампанского. И пена стекала. И воздух пьянел. Софья не отрывала взгляда от лица молодого матроса, будто запоминая его. — Если тебя убьют, — тихо сказала она, — я буду молиться за тебя, как за сына. За упокой. — Бога нет, — кусая губы, бросил матрос. Ветер трепал черные траурные ленты бескозырки. — Побойся бога, Коля. Бог есть. Он был и есть всегда. Софья подняла руки и сняла с шеи крестик на черном гайтане. Надела матросу на грудь. Заправила под тельняшку. — Носи. Он спасет тебя. — Да с меня, — он сплюнул на соленые мокрые камни, — его завтра же кавто­ ранг сдерет! И за борт выкинет! — Не выкинет. — Глаза Софьи замерцали, так светится под водой ночной фос­ форный планктон. — Он заговоренный. — И я , что ли, заговоренный?! — Он уже нагло, страшно, отчаянно смеялся, показывая все зубы. — И меня не убьют?! Да там бойня! Там всем конец! Там... месиво! Скрипнул зубами. Женщина провела ладонью по его щеке. — Коленька . Гладко как побрился. Это ты... для меня?.. — Для тебя. — Он схватил ее руку. Прижался губами к ладони. — Сонечка! Ты меня... 64