Сибирские огни, 2013, № 7

Почему? Я уже видела, какумирают звери. И я видела, как люди хоронят людей. В гробах люди лежат спокойно и радостно, они спят. Только не проснутся никогда. Я открывала альбом — как шкатулку с сокровищами. Как гробницу, раку. Как гроб. Гроб, в котором спал ребенок-время в хрустальной колыбельке, и мне надо было оживить его, вытащить наружу, вывести за руку из темницы на свет, я это понимала. Еле-еле, с натугой, отогнулась тяжелая обложка. Еле-еле перевернулась плот­ ная, как жесть, картонная страница. Из-под картона вылетела большая жирная моль, с нее посыпалась золотая и серая пыльца мне на руки, на мамино постельное атласное покрывало, китайское зеленое покрывало, вышитое огромными хризантемами и золотыми птицами. Я ударила ладонью о ладонь. Раздался громкий хлопок. Моль я не убила. Улете­ ла она. Стоя на коленях перед супружеским ложем моих родителей, я глядела на пер­ вую страницу первого альбома, открытого мной, и на ней было тщательно выведено чернилами, тонким пером, крупными, как жужелицы, буквами: «Николай Иванович Крюков. Родился в 1918 году. Но это неверно. Подделал себе в паспорте дату рождения. Старше на три года. Чтобы взяли на фронт. А на руке татуировка — 1919». И мне в глаза ударила эта фотография. Зажмурилась. Слишком яркий свет. Свет сквозь размытую, текучую воду, коричневую, грязную, чуть болотную, чуть шоколадную; гнется бумага, выгибается, рвется надвое и тут же склеивается, шва не видать. Свет по краям, по зубчатым краешкам: фигуры карие, а рамка белая, и не испачкали ее годы, не окровавили взрывы. Не залили бедную тонкую бумагу с призрачным отпечатком потоки крови из раны пулевой, осколочной. Свет — лохма­ тятся края, ломаются, как белое сухое печенье; бумага тает, истлевает, изображенье на ней теряется и гаснет. Свет лампы гаснет. А свет моря? Не порвешь. Не погнешь. Не состаришь. Море, светлую воду, не вычерпаешь, не выпьешь никогда. Свет брызжет в лицо. Квадратный кусок бумаги— уже металл. Уже ржавый бок подводной лодки, черная тяжесть якоря, спрятанного под носом корабля. Эсминец? Линкор? Он вдали. Он вблизи. Здесь. За скалами. Свет заливает скалы. Свет бьет прибоем в лица двоих. Их сфотографировали тайком — они оба не знали о том, что их снимают, а их взяли и сняли, без спросу. Кто подарил им снимок потом, когда проявил? Сначала подарили ей. Той, что стоит, прижавшись спиной к скале. И брызги прибоя летят ей в лицо. И смеется она. А она передарила ему. Когда поняла, что он уезжает. От нее. Навсегда. Как я могла об этом обо всем знать?.. Колени заболели. Пальцы гладили молчаливые лица на глянцевой коричневой дрожащей бумаге. Лицо женщины. Брови — крылья чайки. Лицо мужчины. Бритый лоб. Бескозырка в руках. Парень, матрос, смущенно стоит перед смуглой женщиной, вдвое старше его. Она меньше его ростом. Она сонными, совиными, с поволокой, огромными глазами глядит на ярко сверкающую под солнцем медную пряжку его ремня. Обвести пальцем ее лицо. Потом — его лицо. Я сама рисовала их обоих; я видела их глазами и руками. Как слепая. Мама 63 ЕЛЕНА КРЮКОВА У&Ём ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ