Сибирские огни, 2013, № 7

ЕЛЕНА КРЮКОВА ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ взмахнула руками — чуть не упала. Скользкий паркет. Мама натирает паркет масти­ кой. А папа потом надевает на башмак мохнатую большую щетку на ремне и трет, трет, трет... До блеска. Тяну руки к книгам-великанам. Ох, какие толстенные, не ухватишь! Беру ту, что лежит сверху. Под ней — еще две. Я никогда не видела таких громадных книг. Про что же в них написано? Может, это сказки? А может, это церковные книги, и буквицы в них древние и изогнутые, смазанные золотом, и пахнут воском и мышами? Тащу книжищу на себя. Тяжела! Не удержу! Спускайся тихо, спокойно, Лена, спускайся. Сердце бьется слишком сильно. Так оно бьется только ночью, когда вне­ запно проснешься, а кровь, толчками в ушах, звенит оглушительно, и одна только мысль: умру, умру, я тоже умру! И этот молот в голове — предвестник смерти, далекое предчувствие ее. Ноги согнулись и опустили меня на пол вместе с книгой. Я бережно положила ее на мамину кровать. Ласково погладила — мол, не бойся, успокойся. Я боюсь больше, чем ты. Опять залезла на стул. Стащила с полки вторую. Кажется, она была еще толще и массивнее. И застегивалась на золоченые крючки и странные ремешки. Лежат сестренки рядком — одна и другая. Одна — кокетка: кожаный переплет, золотые уголки. Другая— старуха в синем панбархате, да бархат истлел, повытерся. Третья осталась там, наверху. Я ее тоже сниму. Сейчас. Уже ловко, по-обезьяньи, я забралась на стул, схватила третью книгу. Она была празднично одета, укутана в ярко-алый, цвета знамени, плюш. И тут ножка стула тихо, чуть слышно хрустнула и поплыла, скользко и коварно поехала в сторону, и вместе со стулом, превратившимся в лодку, поплыла и я. Мы падали все вместе — стул, я, книга, шифоньер. Когда мы все упали, я обнаружила: шифоньер на месте, зато книга раскрылась, и из нее в разные стороны, вокруг меня, мимо меня, сквозь меня, высыпались, рассыпались призрачными веерами серые, белые, коричневые, черные, глянцевые, зернистые, тусклые, рваные квадраты бумаги. На квадратах двигались и плясали, и замирали, и горбились, и плакали фигуры— это были люди, только совсем крошеч­ ные, как муравьи. Лежа на полу, в обнимку с раскрытым альбомом, облаченным в краснознамен­ ный плюш, я вспомнила, я догадалась — это фотографии. Я и фотографии — мы лежали на полу, как на пляже летом, и рядом с нами лежал сломанный безногий стул, калека, сам себе костыль. Я выползла из-под деревянных обломков и, отряхиваясь как собака, встала с пола. Подобрала альбом. Сгребла в кучу все выбежавшие на свободу фотосним­ ки. Затолкала в раззявленную пасть плюшевой книги. Положила рядом с теми двумя. Теперь они лежали на кровати все три: кожаная, сине-бархатная и плюше­ вая, красная. Я встала перед кроватью на колени. Я знала — на колени старые бабушки в церкви встают, когда молятся. Но так было удобней всего. Я опять погладила кожа­ ный переплет альбома, что вытащила из шкафа первым. Он будто ждал этой ласки— я ощутила теплоту старинной телячьей кожи и странную, тихую и нежную дрожь внутри себя. Сейчас я открою это. Что — это? Книгу? Альбом? Чужую жизнь?.. Там лица? Там старые одежды и старые дома? Старые корабли и старые повозки? А может, я открою сейчас то, чему я пока имени не знаю, а пройдет время — и слишком, слишком хорошо узнаю его? Руки потянулись сами. Может, это черепаховая кожа? Чепа, ты умрешь, и тебя освежуют, и твоей кожей обтянут мою... чужую... давно мертвую ж и з н ь . Обтя­ нут — мою смерть?.. О смерти запрещено думать. Никогда не думай о ней. О времени — можно, а о смерти — нет. 62