Сибирские огни, 2013, № 7

А я — ребенок ... или кто? Кто я? Страшно и весело от вопроса, заданного самой себе. Волосенки шевелятся, коски приподнимаются с плеч. Кто-то невидимый, больше и сильнее меня, их тянет вверх. — Чепа, — говорю я черепахе, — ты там не молчи под столом! Ты скажи мне что-нибудь! Черепаха молчит. И я молчу. Нам нечего сказать друг другу. Все уже давно сказано за нас тем большим и сильным, кто висит под потолком, под люстрой, и тихо трогает меня за тонкие нити спутанных нежных волос. Что бы придумать, чтобы не было страшно?.. Руки, отдельно от мыслей, уже открывают дверцы шифоньера. Там покойно и мирно висит мамина и папина одежда: костюмы, пальто, шубы, рубахи на деревян­ ных плечиках, твидовые пиджаки, вязаные юбки и кофты, мамины летние платья из шифона и креп-жоржета, неприлично прозрачные, под них мама сшила нижние юбки из чистого белого льна, чтобы не просвечивали ноги. Ноги у мамы краси­ вые, очень красивые. Как у лежащей и спящей нагой женщины в альбоме отца «Диего Родригес да-Сильва-и-Веласкес. Живопись». Под спящей красавицей над­ пись: «Венера перед зеркалом». Ангелочек, лукаво склонив головку набок, держит перед женщиной туманное зеркало в деревянной раме. Осеннее, дождливое озеро зеркала. Ветер и рябь. Стекло запотевает от вечного дыхания. В зеркале отражается лицо. Это лицо матери. Мамы, кого же е щ е . Мама жила всегда, и Веласкес ее писал с натуры. А потом на ней женился папа. Через триста лет. Мамина шуба из золотистой китайской земляной выдры, совсем новенькая, пахнет зверем. Мамины парадные костюмы пахнут духами «Серебристый ландыш». На полочке лежит мыло — от моли. И еще коробочки, коробчонки, деревянные ящички, кожаные крохотные, как жуки-навозники, сумочки; и похвальные грамоты, закрученные в трубочку и пере­ вязанные цветными лентами; и огромная страшная книжка с обгрызенными мыша­ ми краями — «Офтальмологическій справочникъ». Если ее открыть, то со страниц в тебя ударят дикие, жуткие глаза — уродливые ячмени, зернистые веки, будто крас­ ным рисом обсыпанные, и подпись: «Трахома». И россыпь гравюр по желтой, как церковный воск, бумаге: колющие и режущие инструменты — ими выковыривают из-подо лба больные, нежные глаза — ножи, скальпели, ножницы, расширители, зажимы (мама зовет их кукурузным словом «корнцанги»), пинцеты, иглы, лезвия. Я слышу в ушах крик точильщика, он приходит к нам во двор по воскресеньям с громоздким наждаком на плече: «Точу ножи-ножницы!.. Точу ножи-ножницы!..» — и зажимаю руками уши. Оглядываюсь. Кто смотрит на меня?! Хватаю себя руками за локти. Локти тря­ сутся. Я смеюсь над собой, нарочно смеюсь, и, чтобы увидеть свой многозубый, страшный смех, оборачиваюсь к зеркалу. На деревянной зеркальной полочке лежат красной змеей, свернувшейся в злую спираль, мамины коралловые бусы. Я сама их сюда положила. И забыла. Они отражаются в зеркале. Отражается пузырек «Красной Москвы». Отражается мой понарошечный смех. Шифоньер такой серьезный. Он огромный, как дом, в нем можно жить. Если буду продолжать хохотать, мне от него попадет. Умолкаю. Встать на цыпочки, вот так. Вытянуться еще сильнее. Дотянуться. До чего? Нет, правда, только тянуться вверх; вверху страха нет. Там — полка. Верх­ няя. И там лежат большие толстые книги. Вон они, торчат корешки. Книги... Разве это книги? Вытянись сильнее! Выгни спину!.. Все равно не достать. Я беру стул. Взбираюсь на него. Я стою не на деревянной плашке — на спине коня. Четыре ноги, конь скачет подо мной, и я артистка цирка. Но-о! Покачнулась, 61 ЕЛЕНА КРЮКОВА У&Ём ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ