Сибирские огни, 2013, № 7

ЕЛЕНА КРЮКОВА ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ Нет! Мама спасет! Мама все сохранит! Пляска красок перед глазами — не остановить. Я закрыла глаза. Вскочила со стула. Накрыла все этюды шелковым китайским покрывалом— сдернула с родитель­ ской постели. Покрывало зеленое, атласное, изумрудное, по нему плывут вышитые серебряные лилии и снежные хризантемы, летят золотые птички, раскрывают клю­ вики. Мне оно кажется царской роскошью. Музыка музыкой, а голод не тетка! На подоконнике сковорода; приподняв чу­ гунную крышку, лезу в нее за холодным беляшом. Съела — и нахально вытерла жирные пальцы о байковый халатик. Лень полотенце взять? Это не лень, а легкий, как мятный морозец, страх. Натянула на ноги толстые вязаные носки. Дрожу. И стекла в пазах дрожат — по мостовой протарахтел грузовик. Он везет в кузове души умер­ ших, души ушедших. Куда? В лес под елку? Под лед на реку? На вершину горы, под черные облака?.. Колеса трясутся на булыжниках. Это земля, а не рай. И никого не спасут. Хоть я сейчас в раю и живу. Только я не знаю об этом. Шуршание. Я вздрагиваю. Пот течет по спине. Это моя черепашка медленно, важно идет у меня под столом, под ногами. Тыка­ ется головой мне в щиколотку. Я беру ее в руки, глажу, дышу ей на панцирь. — Ты моя милая... ты моя хорошая... живая... Все живое. Папины этюды живые. Они шевелятся и горят. Часы живые. Мороз­ ные узоры живые. Свет мигает. Ноты ползут со страниц, с сумасшедших нотоносцев. Мне страшно. Мне больно! Раскутала этюды, как младенца распеленала, пупса резинового, сыночка. Вер­ нула покрывало на кровать. Взмахнула им, и вспыхнуло оно лучом зеленым, мор­ ским. Подхожу к зеркалу, ступая медленно и важно, как царевна. Мне не страшно. Мне не больно. Я царевна, дочь царицы. У меня в сундуках сокровища. Я живу в раю, и райские деревья надо мной качаются в окне, ссыпают на меня серебряную пыльцу; золотые и синие райские бабочки садятся мне на плечи, и я н е отгоняю их. Вокруг меня музыка, вокруг меня все звучит, поет, дышит и хорошо пахнет. В раю я всегда сыта и любима. У меня всегда есть в раю на завтрак кофе со сливками, на обед — куриная котлетка, а на ужин, по праздникам, бутерброд: белый хлеб и паюс­ ная черная икра. Икру мама покупает на хитром рынке по десять рублей за кило­ грамм. В раю обязательно должна быть икра, как же без икры... Это ведь любимая пища ангелов. Из зеркала на меня глядит царевна. У нее расплелись косы, расстегнулся халатик, и из-под халатика смешно, врастопырку, торчат худые ножки в шерстяных зимних чулках и отороченных мехом тапочках. Царевна приседает на корточки — я тоже приседаю. Царевна берет с зеркала связку маминых поддельных жемчугов — и я беру. Царевна вывинчивает пробку из пузырька духов «Красная Москва». И я, нео­ трывно глядя царевне в глаза, прикасаюсь хрустальной пробочкой к мочке уха, к тощей шейке, к подбородку, к яремной ямке над расстегнутой перламутровой пу­ говицей халата. Царевна надевает на шею жемчужные ледяные бусы — ия надеваю. Царевна любуется мной, а я — ею. Мы довольны друг другом. Мы улыбаемся друг другу. И потом я перестаю улыбаться — губы устают, и опять дрожь и страх щекотят сердце, а она продолжает улыбаться мне из зеркала, продолжает, продолж ает . И я отворачиваюсь, зажимая ладонями сначала глаза, потом — почему-то уши. Чтобы не слышать, что царевна мне сейчас скажет. Но она молчит. Молчу и я. Мы обе молчим. Мама в больнице. Папа в мастерской. Они работают. Трудятся. А я лентяйни­ чаю, я ребенок, мне можно. 60