Сибирские огни, 2013, № 7

настольную лампу, чтобы было не так страшно. Мне кажется, как всегда вечером, что из-под дивана вылезет красный треугольник, завернется в трубочку, высунет хищный язык и обовьет мягким жаром мне руку. Яркая люстра, гони чертовщину! Свет включен везде и всюду. В гостиной и в спальне. Все горит и пылает, и я одна ... Нет. Со мной музыка! Сажусь заниматься. Завтра на урок в музыкальную школу. Этюды Черни, этюды Мошковского. Инвенции Баха. Сонатина Клементи. Легкая соната Моцарта. Какие красивые имена у этих композиторов . А вот еще сладкое, сиропное имя: Мендель­ сон-Бартольди, «Песня без слов». Как это — песня без слов? А я придумаю слова! Играю и пою, что в голову взбредет: — Плыву я в легкой лодке — Ты солнце лови! Плыву я в легкой лодке Навстречу любви... Пальцы поднимаются и опускаются. Пальцы грызут и прогрызают клавиши. Внутри пальцев натягиваются и загораются тонкие длинные волокна, по ним горя­ чо и опасно течет музыка; чем дольше я играю, тем свободнее она течет. И вот я достигаю момента, когда свободно дышу, руки летают над клавишами, ноты обду­ вает нездешний ветер, и я слышу и вижу все то, что невозможно услышать и уви­ деть в обычной жизни. Волосы будто вздувает вихрь. Спину царапают когти моро­ за. Зеркала передо мной нет, но я знаю — глаза горят. Может, я уже огонь? Кто меня потушит? А пианино деревянное, оно того и гляди загорится под руками. Бетховен, это Бетховен, «Лунная соната». Первая часть. Ночь за окном. Ночь над городом Горьким. Горький город, а раньше был город Нижний. Горький, Ниж­ н и й . Горечь и низы. До-диез-минор, под пальцами поет сердце человека, что оглох, не слышал музыки и умер давно. Очень давно. Когда меня еще не было на свете. А когда я стала бытъ?.. Запястья занемели, устали. Я выдохлась. Семь потов сошло. Играть на фортепь­ яно только с виду легко. Клавиши такие тугие, не прожмешь. И на педали ногами надо нажимать. У меня ноги не достают до педалей, и под ноги я подставляю скаме­ ечку. Ее папа сколотил из распиленных подрамников. Все, надоело, хватит. Музыка обрывается. Будто порвали леску ожерелья — и рассыпались бусины. Теперь их найдут мыши. Или крысы. Мы живем на втором этаже двухэтажного деревянного дома; к жителям первого этажа крысы прихо­ дят — к тем, у кого нет кошки. Моя черепаха лучше кошки — она молчит и смот­ рит добрыми печальными глазами. Она говорит: «Я все равно усну, а когда усну, не будите меня». Я вылезаю из-за пианино. Осторожно закрываю крышку. Прокрадываюсь в кла­ довку. Нюхаю рыболовецкие снасти отца. Пахнет рыбой, песком, солью, табаком. Потом лезу в шкаф. Там папины краски, кисти, эскизы, этюды на квадратных картон­ ках. И запах тут другой — смесь скипидара, льняного масла, растворителя по кличке «пинен», засыхающей, умирающей плоти плотных, упругих, толстых мазков. Этюдов много, они лежат штабелями и стоят стоймя. Я беру их в руки и раскладываю на столе, как игральные карты. Царапаю ногтем засохшую масляную краску. Синее, алое, белое, болотное, ржаное, медовое, золотое, грязное, чистое мешается, перели­ вается, вливается одно в другое, рябит и пестрит, и бьет по глазам, и полосует цветны­ ми плетьми лицо. Мир — цвет. Мир — боль. Мир надо запечатлеть, оставить. Отец оставляет его. Для кого? Пронзает дикая мысль: если отец умрет, все этюды выбросят на помойку. Как выбросили на помойку картины Льва Францевича Литвинского, когда его мастерс­ кая сгорела. Я видела: они лежали около мусорных ящиков, и никто их не подбирал. 59 ЕЛЕНА КРЮКОВА У&Ём ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ