Сибирские огни, 2013, № 7

ЕЛЕНА КРЮКОВА ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ Я — часы. Я сама — время. Только я еще не знаю об этом. И правильно. Нечего знать то, чего знать не положено. — Лапунчик мой, — отец качает меня на коленях, как в рыбачьей лодке, — понежились — и хватит! Ухожу в мастерскую. Ты тут не забоишься без меня? Поси­ дишь вечерок? Уроки поделаешь? Почитаешь? С медведем поиграешь? Я гляжу на плюшевого медведя. На голову медведю надет мамин фетровый берет. Для красоты. Медведь разевает красную тряпичную пасть и смеется мне. — Поиграю. — Ну и славно. Проводи меня! И я собираю отца, провожаю его как взрослая — так, как провожала бы жена мужа на войну, как провожают в дальний тяжелый поход: кладу в сумку бутылку кефира, пачку печенья, нарезаю ломтями хлеб и колбасу, заворачиваю бутерброды в промасленную бумагу. Помогаю ему влезть руками в рукава фланелевой клетчатой рубахи. Я вижу — он солдат, а я санитарка. У него ранена на войне рука, и я перевя­ зываю ему руку белым воздушным, пропитанным слезами бинтом. — Папа... Папочка... Я очень люблю тебя. — Я тоже очень люблю тебя, доченька моя. Он целует меня в пробор, заботливо завязывает на косе бант. — Ты вернешься, — я задаю взрослый вопрос, — трезвый? Отец мрачнеет. В моем голосе, я знаю, он слышит голос мамы. — Я же сказал тебе — я иду ра-бо-тать! Ни с кем не встречаюсь. Не выпиваю. Сегодня праздника никакого нет. Ну и... — Прости меня, — говорю я, поднимаюсь на цыпочки и целую его в выпираю­ щую из-под ворота рубахи ключицу. — Я больше не буду. Я просто не люблю, когда от тебя пахнет водкой. — Я сам не люблю. Надевает берет перед зеркалом. На затылке у берета шерстяной поросячий хво­ стик. Зеркало отражает родное лицо: усы пушатся, улыбка плывет и вспыхивает, веселые зубы скалятся и гаснут, морщины взбегают на высокий лоб; гладя папин огромный лоб, мама почему-то всегда нежно говорит по-французски: «Сюрмонтэ э волонтэр», — на щеках играют желваки, внутри тела перекатываются мышцы; он еще молодой, он еще сильный, все еще впереди. И сто грамм не помешают. И двести. И даже пол-литра. Сумка на плече. Он целует меня в щеку и удивленно восклицает: — Дочь, да от тебя пахнет псинкой! — Я с собаками играла! — Лучше на пианино поиграй... Стук двери, как стук молотка: гвоздь забит. А отец вздрагивает, когда громко стукнет дверь. Ему кажется — это выстрел. Он ушел, и я одна. Отец ушел, и я одна, и надо делать дела, а когда остаешься одна, их делать не хочется. Думаешь: лучше ничего не делать, пять минут, десять, полчаса! Такое наслаж­ денье — не делать ничего! Падаю животом на диван, в руках — мамина шкатулка с драгоценностями. Перебираю: вот клипсы с разноцветными камнями, вот клипсы- жемчужины, вот низка красных кораллов, они жгут мне кончики пальцев, когда я их трогаю. Вот золотое колечко с крупным рубином — это папа подарил маме, я знаю. Но я не знаю, что мои родители не женаты. Они живут вместе, но не женаты. Хотя, конечно, они муж и жена, кто ж спорит... Слишком много у людей правил, которые я еще не выучила в школе. Долго, долго перебирать украшения матери. Спохватиться: а время?! Оно идет, его не остановишь! На улице темно. Чернь, сажа за морозно посверкивающими окнами. Черный телефон молчит. Мама из больницы не звонит. Надо включить еще 58