Сибирские огни, 2013, № 7

Полижи еще мне щеки. Поцелуй. Дай и я тебя прямо в морду поцелую! Бежать сломя голову! Без двух минут восемь! И вот они, высокие потолки огромного длинного класса, похожего на пенал. В пенале — ручки и карандаши, а в классе — дети: худые карандаши, толстые ручки, мягкие ластики. И учительница ходит и диктует, и все пишут, но не слышат. А она говорит, говорит... Говорит в пустоту, в белое бельмо зимнего окна. И вдруг солнце в окне! И алмазные морозные искры сыплются от ледяных хвощей и папоротников к седым волосам говорящей, добавляя в пряди серебра. Чистописание требует осторожного обращения с чернилами. Не ляпни! Не по­ сади кляксу! Не нажимай слишком сильно — процарапаешь пером бумагу! Веди линию ровно, не сбейся на сторону! Скопируй букву точно — видишь, она сияет, белая, на черной доске? Не можешь?! Ну какая же ты тогда ученица! Учительница склоняется надо мной. Поправляет ручку в моей зажатой руке. Холодно. Я ежусь под коричневой формой. Свободной рукой поправляю на груди оборки черного фартука. Перо тоже замерзло. Перо выводит закорючки и палочки помимо меня. Само по себе. Я с изумлением наблюдаю его ход по снегу бумаги. И теплые сдобные булочки в столовой: ура, перловки сегодня не будет! Булочка, золотой брусочек масла и чай. Чай горячий и сладкий, а булочка пахнет печкой бабы Наташи. У нас дома нет печки. У нас — батареи. Зимой часто они холодные. Тогда мама звонит в котельную и повышает голос — пугает гневным голосом истопников. И уроки бегут, свиваются в венок событий, чисел, знаков, их надо сначала разга­ дать, потом запомнить. Свобода наступает неожиданно и счастливо. Собак на обрат­ ном моем пути из школы нет — спят где-нибудь под крыльцом . Или едят. Собаки ведь едят, как и люди. Обедают. На обед у них косточка с мясом. А у нас на обед просто чудеса какие-то: папа достает из холодильника миску с холодцом, ставит на стол кастрюлю с горячей ухой — я чую запах рыбы не хуже кошки, а на второе — ура, беляши! Правда, холодные, но на это наплевать — пре­ красные кругляши из теста с сочным мясом внутри; а в центре стола ваза с вареньем, и в нем столовая ложка торчит! — Папочка, это же просто пир горой! — Да, лапонька, да! — И руки потирает. — Обедаем без мамы. Мама в больни­ це. Вернется только завтра утром. — Почему? — Дежурит. В ночь. — А рыбка откуда? — Пока ты в школе занималась, я на рыбалку сходил! На Оку, на Слуду. На ушицу надергал... Мы с папой, значит, хозяйничаем сегодня. Мамы нет. Когда дома нет мамы, словно огонь гаснет под потолком, все лампы в люстре перегорают. Без мамы я слышу внутри себя тихую печаль, как музыку. Меня учат музыке — вон оно, мое пианино светлого дерева, польское, фирмы Legnica, в углу гостиной. Мы богатые внутри бедной дымно-табачной коммуналки. У нас две комнаты, а у всех — только по одной. И нам завидуют. Говорят: «Вон, вон там художник живет с семьей. Барин». И в голосе презренье, будто бы папа не художник, а мусорщик. Беляши вчерашние. Варенье прошлогоднее. Папа ест варенье столовой лож­ кой, зачерпывая сразу много, щедро, и ему никто под руку не скажет: «Коля, ты зачем варенье ешь, как крокодил?» Время течет по капле, время льется крепким чаем, время распахивает папины объятья, я вхожу в них и залезаю ему на колени. Так сидим, после обеда, под присмотром времени: большой теплый мужчина, с лицом светлым и румяным, с волосами светлыми и пушистыми, на сильных мощ­ ных руках нежный золотой пушок, и маленькая девочка — одна коска расплелась, капроновый бант развязался, прозрачная хрусткая лента свисает до полу, как гирь­ ка ходиков. 57 ЕЛЕНА КРЮКОВА У&Ём ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ