Сибирские огни, 2013, № 7

ЕЛЕНА КРЮКОВА ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ — Ах, пенка... Угрожающе высверкивает в руке матери громадный нож. Отец примиряюще говорит: — А я ложечкой размешаю — и вся пенка сразу пропадет! Еляди! Он размешивает в моей чашке сахар золоченой ложкой с витой, по спирали закрученной ручкой. Ложка — подарок бабы Наташи. У нас в доме много чего — подарки. Почти все. Возьмешь вещь в руки — а е е уже кто-нибудь подарил. Быстрей сжевать подкаленный лапоть колбасного круга. Живей! Торопись! И хлеб с маслом не доесть невежливо. И сиротку-яйцо оставить в подъяичнике, рядом с серебряной солонкой. И выкатиться из-за стола, как ошпаренной. — Мама, я все! Мама, где моя шубка? — Ты сама должна знать, где висят твои вещи! Ты уже взрослая девочка! Я уже взрослая девочка. Это надо запомнить. Каждый вечер я это помню. Каждое утро об этом забываю. Ноги сунуть в валенки. На валенках— лаково-блестящие, сажево-черные, с крас­ ной бархатной внутренностью, калошки. Черные рыбки. Плывут по зиме. Шуба ци­ гейковая, серая; шапка тоже, с пришитыми мамой нелепыми меховыми ушами из кусков заячьего меха, выпрошенного у Саньки-итальянки. У Саньки от шитья много лоскутьев остается. Она нам даже для кукол дает, чтобы их модно одеть. Цап портфель и яблоко из маминых рук. В школьном буфете будут кормить тоскливым завтраком: перловка, чай... но яблоко в портфеле — это святое. — Спасибо! Бегу! — Беги! — кричит отец и машет мне над головой двумя руками, будто в кулаках у него два флажка, и он на палубе корабля, военного эсминца, а может, линкора, а может, сторожевика. И он передает сигналы. Как мне разгадать сигналы? Я не знаю флажкового морского языка. Я читаю в папиных глазах: «Дочка, беги, люблю тебя». Зимняя улица кладется под ноги колючим ворсистым белым ковром, по нему, наверное, больно ступать босыми ногами, снег обжигает — а так хочется! Хочется по снегу босиком — всегда мечтала! Но этого нельзя. Как нельзя и многого другого. Маленькая жизнь, а такая огромная связка запретов. Как связка баранок на локте у булочницы Светы из краснокирпичной, как казарма, булочной на углу улиц Еоголя и Карла Маркса. Эту баранку нельзя и эту сушку тоже нельзя. А вот эту — можно. Понемножку. По кусочку. Бегу. Минуты бегут со мной. И валенки бегут, помогая упругостью, веселым теплом. За мной увязываются окрестные собаки. Так всегда, когда бегу в школу. Они выбегают из дворов, из проулков, из подворотен, из подъездов навстречу мне. Мне, кому же еще!.. «Так они любят тебя. Полюби их в ответ!» Наклоняюсь. Треплю зауши. Приседаю перед собаками на корточки. Катаюсь, валяюсь вместе с ними на снегу. Они, балуясь, нарочно кусают меня за калошки, за локоточки шубы. — Шубку мне погрызете, дурачки! Беру огромного лохматого пса за длинные рыжие висячие уши и целую в нос — так вкусно он блестит. Вот увидела бы мама, закричала бы на всю улицу: «Зараза! Брось! Отойди! Фу!» Пес в ответ лижет мне лицо длинным теплым розовым языком — наждак, а мягкий. Как прекрасно, как тепло и горячо живое. Жизнь. Мохнатая, лобастая, шерстя­ ная, широколапая, грубо лающая прямо мне в лицо жизнь. Как же я люблю тебя. Как же... 56