Сибирские огни, 2013, № 7

— Ай! Ай! — Что дергаешься! Не устраивай мне тут пляску святого Витта! — А кто такой... святойВитт?.. Ай-яй! Больно же! Расческа жестоко прореживает волосы, выдирает их с корнем. Мать смотрит на часы — опаздывает. А ведь еще завтрак. Из кухни вкусно пахнет кофе и жареной колбаской. Ага, понятно: сварен в кофейнике кофе с молоком, как папа любит, и зажарена яичница с колбасой. На скорую руку. Мама не любит варить на завтрак каши. Не успевает — их варить очень долго, надо встать на час, на полтора раньше. — Сиди тихо! Несчастье с этой девчонкой! Капроновая лента ползет из рук стеклянной елочной змеей. Мать крепко вплета­ ет в волосы ленту, и я слышу, как она беззвучным шепотом ругается, а потом громко возглашает: — Вот возьму и подстригу завтра эти колтуны! Устала! Мука какая! Две тощих коски сиротливо торчат по обе стороны красного, готового плакать лица. Я вижу себя в зеркале. Зеркало огромное — от потолка до пола. Окно в мир наоборот, где отражаемся, ходим и живем все мы — мама, папа, я, мои рыбки и моя черепаха, ряд выдвижных ящичков — внутри бусы и календари, пустые картонные пудреницы и колоды карт, пустой пузырек из-под таинственного лекарства панток­ рин и странные стекляшки с проволочками; папа говорит, если в телевизоре что-то сломается внутри, эти лампы можно вставить, и он снова заработает. Лампы. Эти козявки мало похожи на лампы. Но, значит, бывают и такие. — Все! Мама легонько бьет меня ладонью по затылку. Коски взлетают и опадают. Уши торчат. По лицу рассыпались, как клубника из решета, красные пятна. — Ну что? Что губенки распухли? Плакать хочешь? — Голос у мамы уже весе­ лый, ласкающий мою гладко причесанную голову и изошедшую болью душу. — Живо за стол! Я сейчас! Слышу, как каблучки мамы стучат по коммунальному коридору. Схватила поднос — ина кухню. Дома она никогда не ходит в тапках. Только в туфельках. И в халатах тоже не ходит. Только в платьях. Смеется: «Не люблю обхалачиваться! Я не старуха!» О нет, она не старуха. Она очень, очень, очень красивая молодая женщина! Красивая, как царица. Несет из кухни царица на вытянутых руках алюминиевый поднос, а на нем — зеленый железный кофейник, сковорода с яичницей и хлеб, он уже порезан. Дверь ногой открывает. — Коля! Вставай! Папа нежится на диване. Глядит на маму, как кот на сметану. — Валяется!.. Помог бы... Отец вскакивает, выхватывает из руку мамы поднос, осторожно ставит на стол. И я вижу, как над едой этой, над нашим завтраком на скорую руку, целуются, забыв обо всем на свете, весело целуются они. И вот мы сидим вокруг стола. Стол круглый. Как Солнце. Как Луна. Как круглая салфетка бабы Наташи, кото­ рой покрыт телевизор «Рекорд». Как велосипедное колесо — оно висит в коридоре на гвозде, и, по слухам, это у грека Сократа раньше был мировой трофейный велоси­ пед, а он его по частям в преферанс проиграл. И мы едим нашу еду. Мама разрезает яичницу прямо в сковороде большим кухонным тесаком, мяс­ ным ножом. Папа разливает в чашки кофе. Он сварен по-венски — сразу с молоком, поэтому цвет у него розовый. — Мама, я не буду кофе! Тут молока больше, чем кофе! Пенка на нем! 55 ЕЛЕНА КРЮКОВА У&Ём ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ