Сибирские огни, 2013, № 7

ЕЛЕНА КРЮКОВА ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ В кухне, возле керогазов, керосинок и примусов, толкутся соседки. Вот Паня- истопница. Вот старуха Киселиха— чешет, корябает ногтями под кофтенкой тощую деревянную грудь; у нее там, Варварка Еончарова шептала, вытатуирован дьявол. «Не дьявол, а Сталин», — горячим шепотом поправляла ее дочка Милка. Вот длинной деревянной ложкой помешивает в кастрюле овсянку Санька. Все в коммуналке зовут ее Санькой-итальянкой. Санька— портниха. Втихаря берет на дом работу — и шьет, шьет. За полночь швейная машинка стучит, пулеметом из-за двери строчит. А Тамарка бьет ей в стену каблуком снятой туфли: «Прекрати долдонить! Уши лопнут!» Легкая, непрочная тишина. И через раз, запинаясь-заикаясь, робко, несмело, нежно, дико, все сильнее и сильней, все безумней и безумней — опять строчит бессонная машинка. Шить-то надо. Жить-то — надо. Керогазы пыхают синими цветками вонючего пламени. Примусы жужжат. Ки­ селиха держит в согнутой кочерге руки ложку, немыми, высохшими губами втягива­ ет внутрь себя горячее, обжигающее — вкуснятину, жизнь. Что у нас, жизнь, на первое? А на второе?.. Это не я спрашиваю. Это кто-то во мне спрашивает. — Здрассте! — киваю я соседкам. Они меня не слышат. Переругиваются. — Санька, ты фря! Хто ито к тибе так поздненько вчерась приходил? А? Новай хахель? — Да иди ты, Паня! Какой новай! Ето вить Степка! Лабух етот рестораннай! У йо их многа было... и етот — не последний! Санька молча стоит перед керосинкой. Темные волосы гладко зачесаны, будто маслом намазаны. Огромные, как розетки для варенья, глаза прикрыты тяжелыми полукружьями век. Пухлые губы густо намазаны сиреневой помадой. Она слушает и не слышит. Она не хочет слышать. Уши слышат сами. Слезы сами льются. По широ­ ким скулам. По голодной тарелке лица. По торчащей из белого кружевного ворот­ ничка журавлиной шее. Что жмолча-то стоит? Терпит... Отбрехалась бы... Санька не собака. Да и соседки — не суки. Топ-топ — обратно по коридору. Чуть не сбиваю с ног соседку Тамарку. Из-за ее приоткрытой двери — резкий, надсадный крик младенца. — Заполошная! — шипит мне в спину Тамарка. И тут же ангельский голосок в полутьму льет: — Щас, щас, моя прекрасная детонька... щас мама примус выключит и покормит свою крошечку... Я уже перед мамой. Задираю лицо. Я само послушание. Мама уже успела одеться. Как на парад, как на демонстрацию. Платье темно-бирюзового атласа, по ткани рассыпаны блестки-салюты. Как на Красной площади в День Победы. Между грудей тугая атласная роза. На смуглой шее нитка черных кораллов. Я знаю, в ящике под зеркалом есть еще и связка красных кораллов. Черных я боюсь. Они похожи на козьи катышки. — Садись. Венский стул. Тонкий выгнутый лук спинки. Дерево намазано морилкой. Чер­ ный круг сиденья — такой репродуктор у тети Дуси в Куйбышеве. Раньше Куйбы­ шев звали Самарой. Он раньше был женщиной. Сажусь. Зажмуриваюсь. Сжимаю зубы и губы. Сейчас начнется пытка. Мама берет острозубую расческу и вонзает зубья мне в тонкие, спутанные после сна волосы. Слишком легкие у меня волосья, пух-перо. Мама ругается: «Вся в Крюковых! Была бы в меня — щетками бы причесывалась, гляди, какая гущина!» Я всегда дивлюсь на мамины волосы. Черные, тяжелые, густые. Как у шемаханской царицы. Может, она и есть царица? По ошибке в наш день забрела. А вот я — даже не царевна. Я служанка царицы. Смиренно голову склоняю. А мне ее дерут, д е р у т . 54