Сибирские огни, 2013, № 7

ДМИТРИЙ ШЛЯПЕНТОХ КОНЕЦ ИСТОРИИ: БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ИОВ расстояниях от горы Скопус звездам и воскликнуть: «Господи!» При этом значение этого слова может быть каким угодно. Так что его вполне может произнести, повто­ ряю, и черноземный бюхнеро-молешоттовский атеист, не поступаясь ни на йоту своими атеистическими убеждениями. Здесь, на горе Скопус, Иов вполне естественен, как на театральной сцене. И если бы он здесь упал на колени и, воздев руки к небу, закричал бы: «Зачто, Господи?!» — то он, несомненно, был бы замечен, а может быть, даже не высмеян. Мне все говорили, и я читал, что Израиль отличен от Америки, вернее, не сам Израиль, а его восприятие. И я этому верю. В Америке, я думаю, можно оставаться равнодушным. То, что американцы называют любовью, это вовсе не любовь — она по сути своей требует жертв, а какие у американцев могут быть жертвы? Даже в национальном историческом предании солдат, павший на поле боя, оттесняется куда- то в сторону удачливым бизнесменом, который начал свою карьеру подметальщи­ ком полов, а закончил банковским воротилой. Святым национальной истории объяв­ ляется не тот, кто давал, а кто брал. Не Христос, а мытарь. Американцы, которым я обычно это говорил, мне возражали, говорили, что никакого противоречия тут вов­ се нет, что бизнесмен этот способствует процветанию любимого отечества, что «сча­ стье каждого является условием счастья всех». А это — софизм. И такого в истории наций, да и нигде, нет, потому что любовь, будь она к земле или профессии, требует в первую очередь жертвы. А если нет жертвы, то нет и любви, а есть половой акт. Что, надо сказать, американки прекрасно понимают. Израиль, я думаю, нужно или ненавидеть, или любить. Ненавидеть его должны те, кто приехал сюда брать. А любить — те, кто приехал давать. И отдав, они должны стать органической частью этой страны. И еще была причина, почему сердце мое сжималось, когда самолет приближал­ ся к желтому песку посадочной площадки. Евреи — народ Книги. И от соединения земли и народа должно произойти нечто такое, чего история не видывала. Бог благо­ словил Иова. Благословил за тысячелетний путь терпения. И откровения должны полновесными гроздьями висеть тут на каждом кусте... И откровение было. Говори­ ли камни и воздух. А люди молчали. Они очень красивы, израильтяне. Я никогда не видел таких красивых и сильных евреев не то что в России — даже в Америке. И я стал заговаривать с ними (они все почти говорят по-английски). Я бросал цитату-искру, ту, от которой мой собесед ­ ник в России немедленно вспыхивал и говорил, обняв меня за плечи: «А не выпить ли нам». И мы шли в кабак, кабак грязный и вонючий, смрадную московскую забегаловку. Или лучше к нему, в коммунальную крошечную клетушку с туалет­ ным бачком, покрытым бахромой ржавчины. И был разговор «о боге и о бессмер­ тии». А те, кто в бога не веровали, те на социализм переходили. Ибо это «истинно русский вопрос». А поскольку моими собеседниками были часто не только рус­ ские, но и еврейские мальчики, то я понимал, что это не только русский, но и еврей­ ский вопрос. Но для местных жителей этот вопрос отсутствовал. И были они равнодушны не только ко всяким экзотическим соловьевым и Федоровым, но и к туземным бубе­ рам, и даже к книге книг. И это равнодушие было не слабее американского, какого- нибудь северо-дакотского. «А зачем нам все это?» — говорили они усталыми глаза­ ми, поправляя болтающийся за плечами автомат. И очень скоро случилось то, чего я никак не мог предположить в Америке: Израиль, вернее, его коренные, здесь рож­ денные жители — мне стали скучны так же, как и американцы в своем подавляющем большинстве. Мне тут же возразят, что никакого права говорить о том, что скучно, а что нет, у меня не может быть, ибо пробыл я в стране без году неделя. Да разве нужны годы, чтобы понять страну? Понимание это рождается сразу же или никогда. Ненависть может перейти в любовь, любовь — так чаще всего и бывает — в ненависть, а скука 4