Сибирские огни, 2013, № 7

ДМИТРИЙ ШЛЯПЕНТОХ КОНЕЦ ИСТОРИИ: БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ИОВ ники, будут представлять себя гениями всех времен и народов, вождями мирового пролетариата, гениальными философами и писателями и даже завоевателями мира, но никто, поверьте мне, никто не будет считать себя сыном бога. С этим будет на­ всегда покончено, когда все евреи галута прибудут на свою историческую родину... А я верю только в одного бога, не знающего жалости бога евреев, у которого никогда не было, нет и не будет сы н ов ей . — Так вы верите в бога? Вы исповедуете иудаизм? — секретарша снова взяла отложенную было пилочку. — Тогда другое дело, никаких проблем нет, — мое пре­ вращение из атеиста в верующего не произвело на нее никакого, абсолютно никако­ го впечатления, такое превращение было для нее рутинным бюрократическим про­ цессом. — Так вот, не морочьте никому голову, — прошипела она, — не мешайте людям работать, замените вашего атеиста на еврея, и всем все будет понятно. Я сделал то, что посоветовала мне секретарша, и поспешил в комнату, где выда­ вали разрешения, получив его незамедлительно. Теперь подобного рода ошибок я не совершаю. Вот и министерство. Приближаясь к дверям, я расстегиваю сумку для проверки. Израиль— уникальное государство, это, я думаю, единственное государство, в кото­ ром проверяют тебя не только когда ты выходишь из учреждения или магазина, но и когда ты в него входишь. Но я напрасно обеспокоен — дверь учреждения заперта, вокруг него ходит маленький седенький страж с пистолетом на боку. Страж — польский еврей, проведший во время войны некоторое время в Рос­ сии, потому понимает по-русски. Он, насупившись, мрачно ходит вокруг закрытой двери не накормленным цербером и никак не реагирует на мое обычное бойкое приветствие: «Здравия желаем, товарищ генерал!» Около дверей министерства со ­ бралась уже небольшая толпа, и по оживленному говору я понял, что что-то нелад­ но. Я обратился по-английски к одному из стоящих американских евреев и узнал, что Министерство внутренних дел забастовало, и никто не ведает, когда кончится забастовка. Израиль похож на Россию гораздо больше, чем на Америку, хотя, быть может, многим израильтянам хотелось бы, чтобы все было наоборот. Как известно, средний американец не любит Америку вообще, абстрактно (здесь, конечно, я исключаю периоды войн и национального унижения, когда кто-нибудь больно и нагло наступа­ ет на его патриотическую мозоль: тут даже средний американец начинает вопить и упираться), но любит Америку конкретно — свой штат, свое графство, свой универ­ ситет, своего соседа. Причем, повторяю, чем конкретней является предмет его люб­ ви, тем больше в любви его конкретных действий и тем меньше лозунгов. Часто абсолютно равнодушный к величию Америки как некоей абстрактной категории и честно говорящий всем, что он работает на военном предприятии исключительно из желания хорошо подзаработать, американец делает свое дело добросовестно, выта­ чивая хороший артиллерийский ствол так же, как, надо сказать, он бы изготовил качественный унитаз. Он продолжал бы старательно вытачивать этот ствол даже тог­ да, когда бы ему сообщили, что продаются эти стволы русским. Работа есть работа, и американец с радостью признает, что Америка есть воплощение мирового зла. Он признает, что именно потому, что Америка столь порочно жестока и сеет кругом не «доброе и вечное», а агрессию и эксплуатацию, и не любят ее в мире, потому и захватывают ее заложников. Не испытывая, повторяю, никакой любви к нации как таковой, американец весьма заботлив к конкретному, а не абстрактному американ­ цу, к своему ближнему — к соседу, например. С русским или израильтянином все прямо противоположно. Русский человек очень любит Россию в целом, очень болезненно реагируя на всякое не то что топта­ ние, но даже непочтительное прикосновение к своему национальному чувству; по­ вышенная чувствительность иногда, что вполне естественно, порождает самонена­ висть, чаадаевщину — русский народ из воплощения мирового добра превращается 18