Сибирские огни, 2013, № 7

Но в начале XXI века, в эпоху «провин­ циальной столичности», Розанов становит­ ся актуальным. В обожании ли, в полемике с ним — все равно. Важность, злободневность Розанова и показывает А. Зябликов в своей книге, в этом он на первой же странице при­ знается: «Волжским простором наполнена, костромским дождичком вспоена филосо­ фия моего великого земляка Василия Роза­ нова. Каждый раз с радостным предвкуше­ нием новых открытий погружаюсь в его ли­ тературное волхование. Пытаюсь понять тай­ ну его сумасшедшей органики, его ничем не замутненной русскости...» («От автора»). Таким же образом можно попытаться о с­ мыслить и «тайну» книги самого А. Зябли­ кова, розановской не по стилю, а по духу и смыслу. И по настроениям, то минорным, то мажорным. В последней главе «костром­ ского» раздела книги автор абсолютно уве­ рен, что Кострому Розанов «более чем лю­ бил». Несмотря на то что провел в ней са­ мые горькие детские годы (1861— 1870). Но в итоге «костромской» для него «значит типич­ но великорусский, архирусский». В «Уеди­ ненном», продолжает А. Зябликов, «Костро­ ма упоминается Розановым как синоним всего безыскусно-настоящего», «конкретно­ го», «жизненного». Тут я и вспомнил свой доклад на конфе­ ренции этого года, который как раз посвятил ключевому для Дедкова и В. Астафьева по­ нятию «жизни» в ее возможной полноте, свободной от идеологических схем, навязы­ ваемых слишком уж назойливым государ­ ством. Дедков, однако, критиковал Астафье­ ва за то, что тот резко усилил публицисти­ ческое начало в «Царь-рыбе», «Печальном детективе», в романе «Прокляты и убиты». Это казалось критику неоправданным суже­ нием той самой жизни с большой буквы, са­ м одостаточной в своем сущ ествовании . Хотя почему бы и авторский голос, публи­ цистическое начало не включить в проявле­ ния все той же неделимой на части жизни? Астафьев тяготел к борьбе с властью, Дедков же предпочитал индивидуальное противостояние / сопротивление ей. И это не разные типы провинциального самосоз­ нания, а его грани, проявление универсаль­ ности этого специфического самосознания. Ибо и Дедков мог так «приделать» лит. ге­ нералов вроде Ю. Бондарева или Е. Исаева, что Астафьев, как он пишет, «чуть со стула не упал от точности и умного слова, выз­ ревшего в тихой и суровой русской провин­ ции». И разве не такими были Ф. Абрамов, В. Богомолов, В. Семин, А. Адамович, Ю. Трифонов и, конечно, В. Быков и А. Солже­ ницын, особо любимые и Дедковым, и Ас­ тафьевым? Находит Дедков эту Жизнь и в произве­ дениях трех главных сибиряков — Астафье­ ва, Распутина и Шукшина, и у С. Залыгина, которому посвятил отдельную книгу. Когда я делал в прошлом году доклад об этой книге Дедкова и о помощи Н. Яновского в осмыс­ лении Дедковым «сибирской темы», мне возразили, что книга была написана крити­ ком «на заказ». Пусть даже и так, хотя это понятие плохо соотносится с принципами Дедкова. Но какое знание Сибири, особенно литературной, он показал! Достаточно взгля­ нуть на примечания: вместе с Ф. Шлегелем и Дж. Коллингвудом, В. Катаевым и Б. Пас­ тернаком значатся А. Лейфер и В. Утков, Г. Гребенщиков, А. Новоселов, А. Топоров, В. Зазубрин и даже Г. Потанин. Любопытно, что к словам крестьянки из коммуны А. То­ порова, говорившей в 1927 году о зазубрин- ских «Двух мирах», Дедков мгновенно под­ бирает параллель из П. Флоренского, друга и соратника Розанова: «Художник есть чистое, простое око, взирающее на мир, чистое око человечества, которым оно созерцает реаль­ ность»... «Око» не должно быть «замусоре­ но: ложными взглядами, теориями», — ци­ тирует Дедков запрещенного (но пытливый критик отыскал-таки статью в легальном журнале «Декоративное искусство») совет­ ской властью философа еще во вполне со­ ветском 1985-м. Сибирским «Розановым» стал для Дед­ кова Н. Яновский, посылавший костромичу тома «Литературного наследства Сибири» с Н. Ядринцевым и Г Потаниным, весьма за­ интересовавшими Дедкова. Он оценивает фигуру Н. Яновского как общероссийскую, масштабную («мысль в России существует зрелая и здравая», записывает он в «Дневни­ ке» после личного знакомства с Н. Яновс­ ким в 1980 году), стоящую в одном ряду с этими великими сибиряками. Их мысль о «федеральной идее» «когда-нибудь и приго­ дится России», — писал Дедков Яновскому в 1981 году. Символично и то, что после­ днюю свою статью Дедков посвятил А. Ща­ пову, одному из сибирских патриотов, со ­ временнику Ядринцева и Потанина. Дедков и Розанов — великие провинци­ алы, заслуженные костромичи, с бесконеч­ ностью рефлексии — и вглубь и вширь, про­ стиравшейся до Сибири у Дедкова и до Древ­ него Египта у Розанова. Для костромичей они — живые современники, всегда готовые к диалогу и сотворчеству. А. Зябликов в сво­ ей книге пишет словно в незримом присут­ ствии этих вечных костромичей, отчего и его 189