Сибирские огни, 2013, № 7

Лексический запас поэта в эти годы не только пополняется пейоративной лексикой («хмарь», «хаос»), но и отражает социальные реалии, а также иронически обыгрывает при­ меты новояза («Что такое штука, стольник, / Разумеет каждый школьник») и новой гно­ сеологии (ситуация, когда впечатлительному человеку остаются, по выражению Миллер, «не ребусы — клише»). Любимый четырёх­ стопный хорей выдаёт дисгармонию, звуча травестийно, почти ёрнически. Тут уже «пах­ нет» не считалочками, а горькой иронией отчаяния: Оживление в больничке: Поутру запели птички, Принесли благую весть К нам в палату номер шесть. Всё яснее становится, что «простой рас­ порядок» ровных отточенных строк предста­ ёт как та устойчивая стабильность, о кото­ рой Миллер писала в эссе «О штампах с лю­ бовью»: «Шаблон — то, чему покоряется житейское море; то, что способно хоть как- то обуздать его и ввести в рамки». «Но в ха­ осе надо за что-то держаться...», — так на­ чинается одно из стихотворений того перио­ да. Дихотомия — между чёрным и белым — остаётся неизменной: То ли это про смертную муку, То ль о радостях в райском саду. «О прискорбном — ни гу-гу», — гово­ рит Лариса Миллер; поэтесса мало распро­ страняется о личных невзгодах, ограничива­ ясь в разговоре о них отвлечённо-абстракт­ ной лексикой, но сама фигура умолчания свидетельствует о присутствии этого «при­ скорбного» вокруг героя стихов того перио­ да. Вместе с тем такая форма подачи худо­ жественного материала имеет и негативную сторону: всё более обидно оттого, что мы, читатели, не заслуживаем у Миллер такого доверия, чтобы делиться тяготами. Вроде бы и лирический дневник, — но «половинча­ тый», стыдливо избегающий подробностей. Сдержанность оборачивается общими мес­ тами, — при избыточной подаче этот сто­ ицизм , вызывающий уважение, начинает утомлять: хочется неожиданной детали, ко­ торая бы перевернула сложившееся пред­ ставление о поэтике Миллер, «дерзких слов / и потрясения основ», как говорилось в од­ ном из ранних стихотворений . Попытка обойти вниманием конкретные детали уже не удаётся: так порождается конфликт меж­ ду деталью и абстракцией , разговором о «вечном» и о «пустяках»: А в деталях... постылые эти детали! Не от них ли мы так безнадёжно устали, И особенно те, кто сегодня в летах. Это — из стихотворения 1999 года. В другом, более раннем (1987), однако, слы­ шишь противоречивое: Я вас люблю, подробности, конкретные детали. Ведь вы меня с младенчества, с рождения питали. В недавно вышедшем ІІІ-м томе «Анто­ логии уральской поэзии» челябинский кри­ тик Игорь Постников писал об Олеге Дозмо- рове: «Постоянное понижение новаторской планки, т. е. периодическая замена данного ему от рождения плазменного аннигилято­ ра на шестидесятиваттную лампу накалива­ ния, заставляет Дозморова снова и снова продуцировать стихи одного температурно­ го режима с одним и тем же световым пото­ ком, как бы количественно доказывая, что только так и должно быть». Мне думается, эти здравые слова — с оговорками — мож­ но отнести и к Ларисе Миллер. Оговорки — в том, что в обоих примерах несовпадения с читательским восприятием (оно, как извест­ но, — вещь тонкая; оступился — и провали­ ваешься под лёд) свидетельствуют отнюдь не о малой степени таланта. Скорее — о неко­ торых внелитературных обстоятельствах, оказывающих влияние на творческий по­ черк: в случае с Миллер — природная ско­ ванность, мешающая «взять» на полтона выше. И тут начинаешь отчасти понимать антипатизантов поэта. Но стоит только чутко вглядеться в природу поэтического слова, — и то, что сперва видится как недостаток, пред­ стаёт особенностью, органичной для опре­ делённого темперамента. Вроде бы соблю­ дается вариативность размеров, — но всё равно не покидает ощущение однообразия, внутреннюю обусловленность которого мы, кажется, постарались выявить. «Скучает форма», — говорит в таких случаях поэт и критик Михаил Айзенберг. Дыхание ровное: поэтесса ни разу не позволила себе ритми­ ческого сбоя, о дисгармонии мы догадыва­ емся только на смысловом уровне, по спе­ циальным сигналам, которые «подбрасыва­ ет» нам автор, — к примеру, по троекратно­ му повторению глагола, выдающему эмоци­ ональную растерянность: Всё тяну на излюбленной ноте Ту же песню. И всё ж улови, Улови, улови перемену: Песня та же, но в голосе — дрожь . 184