Сибирские огни, 2013, № 7

вается в сопоставлении: с Набоковым, Штей­ гером, Ходасевичем, — за исключением, пожалуй, последнего, сравнение получает­ ся в пользу Иванова). «Избирательное срод­ ство» Миллер и Иванова подмечал и Анд­ рей Василевский в давней рецензии на одну из её книг («Новый мир», 1997, № 5); сбли­ жает этих разных поэтов прежде всего ощу­ щение нематериальности трагедии, — при той же «бож ественной ясности слога» и стремлении к «бессловесности». Но если у Иванова — трезвое и подчас хладнокровное принятие трагедии, то для Миллер осново­ полагающим является самообман. «То, чего начисто лишена его поэзия», — пишет Мил­ лер об Иванове. «Здесь разговор является самоцелью», — а это из другого эссе. К дихотомии «уныние — отчаяние» близка другая: «банальность — штампы». Штампам поэт, как ни странно это может показаться на первый взгляд, воспевает осан­ ну: это — понятие гораздо более широкое, чем штамп языковой, и связываемое в вос­ приятии Миллер с привычностью, уверен­ ностью в завтрашнем дне. Таковы, по её мне­ нию, «штампы природы». «О мир, твои пре­ красны штампы ...» И неслучаен, наверное, упрёк, часто слышимый в адрес стихов Ла­ рисы Миллер, — однообразие. «Она их пе­ чёт, как пирожки», — так охарактеризовала их критик, аргументируя нежелание публи­ ковать мою рецензию на книгу Миллер в своей рубрике. Однако в случае с этим по­ этом «неизменность» синонимична скорее «устойчивости», благотворной стабильнос­ ти (впрочем, тут всё не так просто, с чем мы ещё столкнёмся, говоря о её стихах). Что делает узнаваемой стилевую мане­ ру Миллер? Если вдуматься — на память приходит лапидарное, завершённое по смыс­ лу стихотворение с предельно простой, по­ парной рифмовкой. Верно заметил Влади­ мир Цивунин в статье «Сухое биение» («Но­ вый мир», 2004, № 3), — «констатация пере­ живания, но никогда не само переживание». Я бы добавил — указание самой себе, не­ зыблемое в своей твёрдости и не требую­ щее продолжения. Словно если продолже­ ние последует, если не будет поставлена во­ левым усилием точка в нужном месте, — произойдёт сбив на неровный ритм или ещё какая-то непозволительная дерзость. На пер­ вый взгляд кажется, что этой манере Миллер не изменяет на протяжении всего творчес­ кого пути. Иных читателей такая неизмен­ ность притягивает: стоит настроиться на эту волну (как критик Эмиль Сокольский, один из самых чутких ценителей и очных собесед­ ников поэтессы, автор нескольких статей о её творчестве), как чувствуешь благодар­ ность и доверчиво тянешься в ответ, — и кто лишит их этого «священного» права? Дру­ гих, например, мою собеседницу-критикес- су, заставляет усомниться в творческой эво­ люции поэта. Который и сам сокрушается по поводу собственной «классичности», — вот характерное стихотворение конца 80-х: О, в душу въевшаяся норма — Стихов классическая форма. Кричу отчаянно и гневно, А получается напевно. Несу какой-то бред любовный, А слышен только голос ровный. Делюсь тоской своей полночной — Выходят строки с рифмой точной. Покуда пела, горевала Себя в стихах замуровала: Ни слёз, ни мигов горько-сладких. Лишь стены строк прямых и гладких. Между тем, если понаблюдать за твор­ чеством Миллер в его хронологической последовательности , — можно увидеть в рамках «классической формы» как стабиль­ ность, так и «ряд волшебных изменений». Мысль о незнании утрат, о творчестве как некоем спасительном приюте, — остаётся с ранних стихов, ещё не лишённых некото­ рого оттенка общекультурности, но высоко и даже восторженно оценённых Арсением Тарковским. В книгах «Безымянный день» (1977), «Земля и дом» (1986) не к чему при­ драться: всё математически отлакировано. Есть собственный лирический мир, советс­ кая «правильность» размеров и рифмовки. Но и сказать выдающегося о них тоже осо­ бо нечего. Такой вокруг покой, что боязно вздохнуть, Что боязно шагнуть и скрипнуть половицей. Зачем сквозь этот рай мой пролегает путь, Коль не умею я всем этим насладиться. Коль я несу в себе сумятицу, разлад, Коль нет во мне конца и смуте и сомненью, Сбегаю ли к реке, вхожу ли в тихий сад, Где каждый стебелек послушен дуновенью. Классически ясное письмо? Милая со­ зерцательность? Всё это было не единож­ ды — и у Рубцова, и у Владимира Соколова, и у второстепенных п о э т о в . Истинно мил- леровское, — то, что в её поздней лирике при­ обретёт черты едва ли не аутотренинга, — 182