Сибирские огни, 2013, № 7

несомненно, террористами, а они себя — борцами за свободу. Как евреи нынешних арабов, а арабы — самих себя. А затем, когда свергли англичан и создали государ­ ство, открыли здесь музей, чтобы видели, как здесь сидели. И как вешали. Никогда не видел я места, где вешают. И потянуло меня страшно на это место: что-то ведь мисти­ ческое и страшное есть в лобных местах, ибо в тот момент, когда накидывают на шею твою петлю, должна открыться тебе какая-то великая истина, как мне, во всяком случае, казалось, все примиряющая, все охватывающая, но в силу своей универсаль­ ной, божественной всеобщности человеческим языком не передаваемая. Известно ведь, что все снятые с петли если и говорят о своих предсмертных видениях, то выхо­ дит у них какая-то абсолютная пошлость — типа того, что жизнь прекрасна. Языком это не передашь, разве что музыкой, но я почувствовал, подумал, что можно. Стрелочкой указано, где находится вход. Прохожу метров сто и вижу могильные плиты, валяющиеся в траве. На них по-английски выбиты имена британских офице­ ров, павших от рук врагов империи, над которой «никогда не заходило солнце». Выбиты же они были на мраморе «террористами», которых британское правитель­ ство обезвредило и посадило. Здесь эти могильные плиты валяются в пыли, в беспо­ рядке, а на горе Скопус, около моего общежития, стоят стройными рядами. Это английское военное кладбище времен Первой мировой войны, и похоронено там пять тысяч двадцатилетних английских «томи», павших здесь, вПалестине. За Британ­ скую империю — империю, которой нет. А вот и вход, и надпись «Музей героизма» — или что-то в этом роде. Указано, сколько нужно платить за вход — несколько сотен шекелей. Вход охраняется служите­ лем с собакой. Я сажусь на скамейку у самого входа и начинаю провокационно вытряхивать содержимое моего кошелька. Собака, приоткрыв рот и высунув крас­ ный язык, не обращает на меня никакого внимания, но служитель с опаской следит за моими действиями, и его опасения понятны. В Израиле инфляция, доходящая иногда почти до тысячи процентов в год, и за мое двухлетнее пребывание в стране смени­ лось не одно поколение денежных знаков. Купюры очень быстро низводят в медь и никель, и часто кошелек тяжелеет от полновесной сдачи. По мере того как я выстра­ иваю монетки в стопки, волнение стража растет. Наконец, не выдержав, он говорит мне по-английски: — Не принимаем. — Что не принимаете? — говорю я, сгребая в пригоршню мелочь. Лицо его искажается от ненависти и ужаса, когда я протягиваю ему свои шекели и агоры. Монета достоинством в десять агор равна приблизительно одной десятой цента. Еще несколько таких посетителей — и ему понадобится специальная комната для хранения выручки. Ненависть каменеет официальной маской бесстрастности: — Я говорил вам, что мы это не принимаем. — Что — это?.. Молчание. Только собака — здоровенная немецкая овчарка, такие охраняли национал-социалистические и просто социалистические лагеря, — тяжко, натруже­ но дышит от жары и, видимо, избыточного веса. — Это деньги. Универсальное мерило стоимости, они должны приниматься на всей территории страны. Вот видите, здесь ясно и четко написано: «Израиль», — я кручу перед его глазами крохотную десятиагоровую монетку, за которую не купишь даже и стакана воды. Страж взрывается: — Деньги? Вы говорите, что это — деньги?! Это не деньги. Это мусор! — Это уж я не знаю — мусор или не мусор ... Вам, наверное, виднее. Но это, что, вполне возможно, является мусором, выпускается вашим Министерством фи­ нансов и вашим же правительством. Вы уж с ними сами разбирайтесь, а я заплачу вам именно этими деньгами, других у меня просто нет, — здесь я, естественно, вру, но тот, кто не врет хотя бы изредка, не может жить на исторической родине еврейско- 13 ДМИТРИЙ ШЛЯПЕНТОХ КОНЕЦ ИСТОРИИ: БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ИОВ