Сибирские огни, 2013, № 7

ным, наивным, обычным смущенным подростком и, как оказалось, вполне симпа­ тичным при этом. Лишь на меня вся эта странная атмосфера не действовала. Отчего-то он стал раздражать меня с первой минуты. Эйфории, как у аборигенов этого дома, у меня не возникло, и восхищение розой автоматически не перешло на ее обладателя. Я видел перед собой обычного сявку, добывшего где-то розу — и все. Мало того, это жалкое существо, попав в круг всеобщего восхищения, вдруг решило свести со мною знакомство. — Я девчонку здесь жду, — сказал сявка в пространство. Помолчал, потом повернул ко мне голову и добавил: — А ты? — Я тоже,— ответил я жестко, сразу пытаясь обрезать дурацкую болтовню. Но он, простая душа, в интонациях не разбирался, поэтому продолжал лезть ко мне с разговором. — Ты давно с ней кадришь? — Давно. — А я — первый раз. А где познакомился? — Слушай, давай помолчим... Видишь, нет ее. — А меня познакомили, значит, на танцах, — разулыбался настырный приду­ рок, закончив: — Танцует — просто ништяк! Каждый раз, когда дверь открывалась, мы, как два строго обученных пса, одно­ временно делали стойку; все внутри у меня замирало, напрягалось, рот сам собой растягивался в идиотской, неудержимой улыбке, глаза выпучивались, лицо застыва­ ло. Он был тоже не лучше. И такими нас видели те, кто входили. Его, собственно, видели! Потому что меня они просто не замечали. Он был в их глазах таким же нормальным, как и я, а может, и лучше меня — наверное, потому что у него была роза, с которой мой обыкновенный вид тягаться явно не мог. Поначалу я думал, что будет выглядеть так, будто мы вместе, и мне это было противно. Но потом оказалось, что это было бы еще ничего, потому что теперь я рядом с ним просто никак не выглядел! Ощущение было такое, что я стал вдруг нулем, пустотой, приложение к этому, с розой... А тут еще это ежеминутное на- прячься-расслабиться... Уж лучше б я околевал на улице! Но на улицу выйти было никак не возможно — подъезд был проходной, а я н е знал, откуда она придет. И он тоже, наверно, не знал. Мы продолжали стоять. Была половина восьмого. Я дико замерз, а он так и вовсе дрожмя дрожал, но уйти мы никак не решались — а вдруг... От холода, от бессилия сделать что-либо я все больше и больше начинал нена­ видеть и Эфу, и подъезд, и это соседство. А он, наоборот, отмяк в лучах своей славы, испытывая теперь какое-то странное чувство, ему нужен был выход, и выход этот нашелся — неожиданно он стал смотреть на меня как на собрата по оружию и несчастью, и полез ко мне со знакомством. — Ты где живешь? — На Клочках. — Во даешь! Так ты Витьку Бурова знаешь! Знаешь Копейку? — На кой фиг сдался мне твой Копейка? — Не знаешь — и ладно. Только если к тебе приставать на Клочках кто начнет, скажи, что ты кореш Копейки, и все будет класс. Он мой брательник, двоюродный. Я скажу, чтоб не трогал. Еще постояли. Но раньше него я теперь уходить не собирался. Из принципа. — Слушай, они не придут. Давай расходиться. От холода губы его теперь плохо слушались, слова выговаривались с трудом. Но мне было совершенно не жалко сявку. Мне было важно, что он сдался! Мне хотелось хоть в этом взять над ним верх. И хоть я знал уже наверняка, что Эфа теперь не придет, упрямо ответил: 129 АЛЕКСАНДР КРАМЕР О СКИТАЛЬЦАХ И СТРАННИКАХ