Сибирские огни, 2013, № 7

ДМИТРИЙ ШЛЯПЕНТОХ КОНЕЦ ИСТОРИИ: БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ИОВ — Я хочу помочь вам, — на лице другого араба, толстого, как бочка, добро ­ желательная улыбка. — Мистер, я вообще-то не меняю деньги, а продаю кофе. Кстати, не хотите ли чашечку? Нет, нет, не думайте, я не меняю деньги, но мне всегда приятно совершать добрые дела — ведь вы знаете, я совершил паломниче­ ство в Мекку... Так вот, мистер, в банке, вы это хорошо знаете, за доллар вы полу­ чите очень немного. Я это знаю и говорю: — Полторы тысячи шекелей. — Мистер, м и с т е р . Побойтесь бога, — толстый араб всплескивает руками. — Мистер, я ваш друг. Я мусульманин, я совершил хождение в Мекку. Вы должны мне верить! Я вчера заплатил за доллар всего тысячу шекелей, а вы мне говорите — полторы тысячи... Кроме того, а вы это хорошо знаете и без меня, доллар очень неустойчив, его стоимость сильно завышена, вскоре доллар должен с неизбежнос­ тью полететь вниз. А недавно какой-то банк разорил ся . то ли в Огайо, то ли в Илли­ нойсе, я уж не п о м н ю . и это еще раз свидетельствует о том, что доллар — это колосс на глиняных ногах, он с неизбежностью должен пасть в ближайшем будущем. Так что сейчас самое время продавать этот доллар по цене, которую я вам предла­ гаю — пройдет совсем немного времени, вы и этого не получите. Я покупаю у вас доллар только потому, что я мусульманин, хадж сов ерш и л . и вообще, я люблю делать добро людям. — Все это, конечно, хорошо, — говорю я, — и доллар действительно может покатиться вниз, но хочу заметить вам, что как бы быстро ни катился доллар, шекель будет катиться еще быстрее. Я продаю ему доллар за тысячу двести шекелей и, комкая бумажки с изображе­ нием Маймонида, засовываю их в карман. Я выхожу из кофейни толстого араба и вижу, что стою на вершине холма, а внизу, в кинематографической торжественнос­ ти, облитый лучами огромного, раскаленного Юпитера, лежит город: желтые зубча­ тые пятивековые стены обрамляют золотой купол закованной в ослепительные си­ ние изразцы мечети Омара. А чуть ниже — церковь поздняя и ничем не примеча­ тельная; это отсюда он оплакивал не принявший его город Иерусалим. Я начинаю спускаться, и у самого подножия холма останавливаюсь у звеняще­ серебристой листвы столетних олив; они покрыты, как застывшей магмой, серой коркой. Между ними бродит францисканский монах в рясе, перепоясанный верев­ кой. На воротах надпись: «Гефсиманский сад». Я вхожу в церковь. В центре ее скала, огороженная железными коваными ре­ шетками, имитирующими терновый венец. Около нее группа черных американских туристок. Встав на колени, они усердно молятся. Слезы, полновесные и обильные, скатываются с их черных, как сажа, щек. Помолившись, они встают и, оправив юбки, готовятся выйти, но тут одна из них, рванувшись вперед, прямо на остроконечные шипы решеток, начинает кричать тем страшным, раздирающим душу криком, ка­ ким кричит мать, на глазах которой убивают ее детей: «Джизус! Джизус!» Руки кры­ льями подстреленной птицы бьют по воздуху. Ее подхватывают подруги. Слезы ру­ чьями льются из их глаз, губы шепчут молитвы. Им так хочется вместе с ней бросить­ ся, огласив церковь безумным, страшным криком, на железные остроконечные зуб­ цы, но что-то удерживает их. Они, плача, уводят ее, с силой толкая к выходу, а она не дается им, бьется и продолжает кричать. Однако вскоре она начинает задыхаться от слез и возбуждения, и вместо криков из ее горла вырывается какое-то сдавленное шипение. Как только ее выводят из церкви, она тут же успокаивается, и через не­ сколько минут все кончено: она спокойно идет по саду и даже явно стесняется своих криков, товарки ее тоже смущены. Я между тем продолжаю свой спуск. Передо мной какой-то очередной малень­ кий садик. В нем, как гласит табличка и путеводитель, грот — здесь находился он, перед тем как быть взятым римлянами и все оставили его. Стены Старого города 10