Плитченко А.И., Избранное-2000

Многие детали на «губе» (гауптвахте), а потом на ковре у командира, для которого только что соорудил, как Левша, универсальный блокнот по определению всех военных тайн США. — Так,— сказал командир,— блокнот хороший, хотя написано мелко и ни хрена не видно, но все вместилось... За что, говоришь, гонорар получил? — За стих «Корея в огне», товарищ генерал! Генерал подошел к окну, пожурил, спросил: — В отпуске был? — Никак нет! — отчеканил сержант. — Поезжай-ка ты в отпуск,— сказал генерал,— больно уж фамилия у тебя хорошая — Коньяков! * * * Мне очень нравится в творчестве Василия Михайловича Коньякова то, что человек деревенский по рождению, закваске, взглядам, он никогда не идеализировал деревню, не выдавал в своей прозе милые воспоминания и ощущения золотого детства за реальную со­ временность. Прекрасна книга Василия Белова «ЛАД», слов нет, читаешь и так хочется, чтобы так было. Нет, не теперь было, это невозможно. Чтобы такая жизнь, которую описывает В. Бе­ лов, была когда-нибудь, 100, 1500 лет назад... Увы, было и то, о чем он пишет, а было и много такого (о чем В. Белов не пишет), что подвигло крестьян жечь усадьбы, громить цер­ кви, пускать по миру родичей и соседей, землю угробить, страну... Но я о другом, я о том, что нигде — от первых повестей до последней, опубликован­ ной в журнале «Проза Сибири» в прошлом году (особенно) — писатель не приукрашивает деревню, не делает ее раем земным, истоком чистых истоков. Василий Коньяков настолько знает и любит сельщину, что просто не может о ней врать, ее приукрашивать, хотя в горь­ кой его правде нет мизантропии или специального наворачивания «чернухи», что харак­ терно для такого мастера как В.П. Астафьев, в писаниях которого нормальных людей или нет вообще или их так мало, что и не видно вовсе в густой толпе уродов, подонков и мрази. По пьяному делу отморозила пальцы деревня, талант загубила, хотя может и култыш­ ками играть Баха. Это больная и большая неправда. * * * В годы застоя возник призыв партии — написать современного рабочего, воспеть ГЕГЕМОНА. И что? А то, что стайка писателей походила-походила по какому-то заводу и — все, поагитировала друг друга и стала кормиться тем, чем кормилась и раньше. И только Василий Михайлович Коньяков, человек уже немолодой, пошел инкогнито на завод, пора­ ботал и написал ПРАВДУ: что, собственно, никакого ГЕГЕМОНА нету, что все в жизни ра­ бочих людей — сложнее. И ведь повесть напечатали не сразу, мытарили автора. А перестройка, крушение КПСС, СССР показали провидческую правоту писателя — «передовой отряд партии — рабочий класс» и пальцем не шевельнул, когда КПСС с ее рай- и обкомами ликвидировали. А где был ГЕГЕМОН (передовой, сознательный), когда его сплошь и рядом при при­ ватизации заводов обвели вокруг пальца, как «несознательный» и отсталый класс? Вот о чем писал и что старался загодя донести до общества писатель В.М. Коньяков. И не только это делает его настоящим писателем. * * * «...у кого сердце смотрит»,— так сам Василий Михайлович определяет художника. Не только зоркий, наблюдательный, способный находить сравнения, глаз. Смотрит сердце. Смотрение сердца — чувствование, переживание, волнение, трепетное отношение, радость, любовь.