Плитченко А.И., Избранное-2000

Екатерина, разговорное Катерина (от греческого кацапов — чистый) Как же так — Катька, отчаянная душа, «душа плясовой стихии», блудница с «керенка­ ми в чулке» в бурные дни социальных потрясений прожигающая жизнь, летящая в ночь на лихаче с очередным дружком, и вдруг — чистая? А вся пятая глава разве не развенчивает ее, разве не побуждает относиться к ее имени, как к саркастическому подчеркиванию, контрастному выявлению в ней именно грязи? В кружевном белье ходила — Походи-ка, походи! С офицерами блудила — Поолуди-ка, поблуди! Гетры серые носила, Шоколад Миньон жрала, С юнкерьем гулять ходила — С солдатьем теперь пошла? Но если бы я воспринял это — как единственную и полностью исчерпывающую ха­ рактеристику Катерины, то разве не было бы это поверхностным пониманием героини? Ведь это говорит ненависть, злоба, угроза распаленного ревностью Петра. Любовь закричит из него, заплачет, завоет — позже. Тем более было бы поспешным относить эту злую оценку Катерины на счет Блока, представлять ее авторской, ибо он писал о Катерине: «Катька — здоровая, толстомордая, страстная, курносая русская девка; свежая, про­ стая, добрая — здорово ругается, проливает слезы над романами, отчаянно целуется...» И еще определенней: «...здоровая и чистая, даже до детскости». Зверски любит ее Петр и зверски ненавидит. Двойственность эта возникла в нем не вчера и не сегодня, она изначальна. И ненавижу ее и люблю, мучает чувство двойное. Боги, зачем я люблю и ненавижу зачем! Эти по ассоциации вспомнившиеся стихи античного поэта, а равно и предположение о том, что «Двенадцать» жанрово являются трагедией, побудили меня проследить соотно­ шение ее структуры с Аристотелевским образцом. Кроме этого, думая о мифологических соответствиях, нельзя не увидеть в коллизии «Двенадцати» переосмысленную ситуацию одиссеевского финала — как если бы вернув­ шийся Одиссей, намереваясь расстрелять навязчивых женихов, первою же стрелой поразил Пенелопу... Русская классическая поэзия от истоков своих полно освоила и естественно ввела в свой художественный мир мифологические сюжеты Греции и Рима. Блок, в творчестве которого можно отчетливо проследить следование этой традиции русской классики, не был в стороне и от эстетических установок символизма, так же частью ориентированных на антику. Поэто­ му будет правомерным, рассуждая о жанре «Двенадцати», обратиться к Аристотелю, как од­ ному из средоточий эталонированных воззрений античности на структуру жанров. Отвечая на вопрос — между какими лицами должны происходить события в траге­ дии, чтобы вызывать сострадание и страх, Аристотель говорит: «...когда страдание возникает среди близких — например, если брат брата, или сын отца, или мать сына, или сын свою мать убивает, намеревается убить или делает что-то по­ добное, — то этого (как раз) и следует искать». В «Двенадцати» «страдание возникает» между Катериной и Петром — людьми близ­ кими, связанными любовью-ненавистью... Но здесь, от этой важной особенности перейдем к общему — к толкованию Аристоте­ лем сущности трагедии. Ниже мы убедимся в достаточно четких соответствиях ситуаций поэмы положениям Аристотеля о структуре трагедии.