Плитченко А.И., Избранное-2000

Сами Двенадцать — от начала до конца воспринимаются «анархистской вольницей» или сразу вступают в пространство поэмы как «регулярное дисциплинированное подразде­ ление Красной Гвардии». Они же, Двенадцать — то с городской окраины, то из беднейших слоев крестьянства. Разноречиво объясняется появление Христа в финале, однако всеми эта фигура вос­ принимается как знак одобрения Блоком революционного движения, как его поэтическое благословение Красной Гвардии... Не берусь оспаривать ни единой точки зрения из здесь приведенных. Мои заметки не претендуют на открытие или изобретение, вполне возможно, они покажутся наивными, но эти заметки — лично мои. Главное, из чего я исходил — это искреннее желание не стараться показаться более дру­ гих понимающим Блока, более других понимающим «Двенадцать», более постигшим смысл и структуру поэмы, нежели сам Блок, и более постигшим суть революции, нежели сам Блок. Такой подход к «Двенадцати», когда критик висит над поэтом подобно всеведающе- му духу, слышится еще в словах Корнея Чуковского, утверждавшего, что, написав поэму, Блок «три с половиной года старался уяснить себе, что же у него написалось», да еще и, казалось, ждал, что кто-нибудь поможет ему это сделать. Автор не понимает, автор не уясняет — надо ему объяснить. Это недопонял. Это не- доотразил. Это недопостиг... Но мог ли поэт не знать, что у него написалось, если даже неискушенный читательс­ кий взгляд замечает стройность поэмы, выверенностъ, органичность всех компонентов сти­ ля, законченность, определенность чувства? Более того — как говорить о «неведении» Бло­ ка, если идеи, пафос «Двенадцати» утверждаются им последовательно во всех послереволю­ ционных статьях — от первой до последней; если к трактовке отдельных образов поэмы он возвращался в дневнике, в записных книжках, в письмах?.. Если чего и ждал Блок, то понимания своей поэмы. Он не был ниже своего творения, не был менее народным и менее революционным, чем его поэма. Напротив, его духовная высота, народность и революционность только частью сказались в «Двенадцати», сумма же его творчества такова, что поставила Блока в ряд великих русских поэтов. Утверждение неведения Блока — есть утверждение о нецельности Блока, есть утверж­ дение о двух поэтах: якобы, один весь в старой культуре; другой — принял революцию как романтическую стихию и отразил ее порыв в поэме, причем не до конца осознав и этот порыв, и само свое творение. Но Блок един, целен, и противоречия его — суть противоречия возникновения, ста­ новления и развития художественного явления, художественного мира Блока. Поэтому — себе и только себе в первую голову надо объяснять — «что же написалось у Блока». Да, самому себе. 2 Говоря об органичности стиля Блока в «Двенадцати», я отношу это вообще к структу­ ре, к ее составляющим, в частности, и к именам героев поэмы. Думаю, что они — ИМЕНА — как и ритм, и эпитеты, как композиционные соотно­ шения, как все несущее идею,— содержательны, и содержат имена в себе — каждое свою — часть символа, которые слагаются во взаимодействии и работают на мысль поэмы. Традиция «говорящих» имен прошла от мифа, фольклора через классику до литера­ туры наших дней, сказавшись во всех серьезных произведениях. Манилов не мог носить фамилию Ноздрев, а Ленский — фамилию Гремин. Грацианский — уже само это звучание в художественном мире Леонова не воспри­ нимается положительно. Думаю, не стоит множить примеров, как и не стоит отказывать А. Блоку в том, что он избрал (сознательно или бессознательно) из всех имен для своих героев именно те, которые наиболее точно могли бы сообщить нам смысл их деяний, их место в трагическом вихре поэмы.