Плитченко А.И., Избранное-2000

Или все, кто мог, ушли из этих мест, а тут остались только те, кому не была на роду написана великая дорога, рассеявшая в конце концов и народ, и слитную силу его, как рассе­ ивается горсть золотого песка на бесконечную пустую пустыню... Но те ли это холмы и та ли это зелень представились мне, когда я подумал о стихах? Я видел урманы. Однако только один ярко по сей день стоит перед глазами. На высо­ ком берегу маленькой речушки — удивительно было незамутненное место совсем близко от жилья и огромного города совсем еще недавно — я стою и вижу так далеко, что не хвата­ ет души все это вобрать в себя. Там, вдали зеленые холмы, темно-зеленые, в лесах, в тайге, но против солнца они только зеленые, ничего подробно не видно, и все очертания плавные, а краски — то светлее, то темнее — на огромных пространствах, уходящих в ситцево выцветшие светлые небеса. Противоположный берег низкий, в кудрявых тальниках, изумрудной пойменной траве, а из нашего глинистого берега, прямо у нас под ногами, из норок все время со свистом вы­ летают стрижи и стрелами летают над водой, над тем берегом. И вся область до темно-зеле­ ного урмана наполнена светом густым, крупичатым, глядя на который ясно понимаешь — что такое б е л ы й с в е т . Ветер солнечный волнами, крыльями... Тут самому летать бы... Но в темных зеленых холмах урмана залегла дума или память или нечто неутоленное и почти звериное от природного здоровья, там есть и сила угрожающая и есть нечто запо­ ведное, ждущее поглотить. Урман точно сам по себе. Он ничуть не светлеет от сыплющего­ ся сосновыми опилками света, от свиста стрижей, от неторопливого вольного хода летних облаков — розоватых от своей чистой белизны в чистом небе. Урман — не шрам ли древней раны? Не память ли о великой воле другой жизни, на­ столько другой, что любая весть о ней кажется придуманной — не может нам показаться правдой такая сила... такая густая мощь, особенно потому, что теперь они давно иссякли... Там неохватные деревья похожи на сказочных богатырей, по колени ушедших в зем­ лю— высок замшелый бурелом, непомерна насыщенность жизни в сырой и прелой от живой тесноты тайге урмана. Свет и синева блуждают слепыми ладошками над головой, и оттуда хочется в степь, в ч и с т о п о л е , на б е л ы й с в е т . Потому и счастливо стоять на высоком берегу, видеть дальний урман, стоять выше летающих со свистом стрижей и щу­ риться от ослепительного света — это река бросает солнце. С этого берега запах травы и сухой земли, он сливается с речной прохладой и — почти песня — да еще стрижи, да еще простор и летняя живая воля, но темный зеленый урман, но память, где всегда есть области живого мрака... А те холмы — только вспомнишь о стихах — холмы по левобережью Чауса и Оёша... Совсем невысокие, совсем невысокие, поросшие кукурузой, то сеяной травой, с редкими перелесками, дождевальными установками и радугой над ними, скирдами прошлогодней соломы, останками каких-то строений и механизмов, двумя—тремя деревеньками, так бы­ стро их минуешь, что они за сеевом дорожной пыли кажутся редкими стаями птиц, кото­ рые сейчас встанут на деревянное крыло и улетят прочь... Но я всегда видел эти холмы двойным зрением. Я их видел и вспоминал, сам того не понимая — вспоминаю я или нет. Проезжая этой дорогой, я словно бы видел сон наяву и сквозь этот сон видел окружа­ ющее — и холмы, и дальний берег реки, и перелески. Явь просвечивала сквозь сон и особо задевала душу, когда черты видений и действительности совпадали хотя бы частично. И вот уже двигался лохматый мамонт, похожий на обвислый стог прошлогодней соломы, летел наскоро сляпанный из портянок воздушный шар, вот вдруг солнечно далеко-далеко сиял купол церкви, а еще — какая красивая родная и молодая женщина в серой юбке и белой кофточке шла в поле васильковом... И за этим были плавные зеленые холмы, а сразу же за ними был край света, мокрая тундра, берег океана и вековые льды, рассекаемые ледоколами и — чуть дальше — Северный Полюс под красным флагом с палатками славных полярни­ ков. А дальше, за селом, за речкой Антропкой, за картофельным полем и плавной чередой холмов, если хорошенько подпрыгнуть или посмотреть с верхушки березы,— можно было