Плитченко А.И., Избранное-2000

Механизация, электрификация, индустриализация, химизация, интенсификация, при­ зывы, новации,— почему все это, как мертвому припарки? Да как раз потому, что мертвому... Поэта страшила ИДЕЯ. ИДЕЯ, старательно выпестованная городскими «великими гуманистами», «гениями человечества», «светочами мудрости», «Капитанами Земли» и рядовыми «кормчими». ИДЕЯ, по которой крестьянство объявлялось раз и навсегда слоем недочеловеков, людьми второго сорта, средой, которая представляет непрерывную опасность для новой власти (рабоче-крестьянской!). Город, город, ты в схватке жестокой Окрестил нас как падаль и мразь... Именно эта ИДЕЯ, огульно, чохом, скопом ставящая целый класс под подозрение, под угрозу,— страшила Есенина. «Падаль и мразь». А наиболее работящие, разворотливые, удачливые, толковые, чест­ ные, справные из «падали и мрази» по той же ИДЕЕ «демократов» и «великих гуманистов» вообще подлежали физическому и поголовному уничтожению «как класс». Представьте себе, что некое правительство поставило задачей уничтожение КЛАССА ПТИЦ, или КЛАССА МЛЕКОПИТАЮЩИХ, или КЛАССА ЗЕМНОВОДНЫХ со всеми его отрядами хвостатых и бесхвостых, со всеми семью семействами, входящими в эти отряды, и многими родами, входящими в семейства... Да что об этом... Никогда и никому не прихо­ дила в голову мысль об уничтожении целых классов животных для блага будущего блага. А вот ИДЕЯ— уничтожать людей, своих же соотечественников, соплеменников была не только выработана и обоснована, но и воплощена в смерть. «Кулак» был уничтожен. А поскольку «кулак» определялся только и по преимуществу при помощи «классового чутья» — под нож пошли и середняки, и бедняки, и все, кто гляделся самостоятельным и разумным хозяином своей земли. И не «раскрестьянивание» происходило, а уничтожение крестьянства на основе рас­ человечивания властей предержащих. Это и провидел Есенин. Это душа и нерв поэмы «Сорокоуст». Этой поэмой он поминает русское село и рус­ ского крестьянина, с величайшей болью провидя это непредставимое по масштабам и по­ следствиям, самое бессмысленное и самое жестокое массовое убийство в истекающем (кро­ вью) веке. Кампучия — малая толика, но точная копия России. «Вот он... //Тянет к глоткам равнин пятерню... //Идет, идет он, страшный вестник, // Пятой громоздкой чащи ломит... //Черт бы взял тебя, скверный гость! //Наша песня с тобой не споется... //Только мне, как псаломщику, петь //Над родимой страной аллилуя...» Оттого-то вросла тужиль Впереборы тальянки звонкой, И соломой пропахший мужик Захлебнулся лихой самогонкой... (август, 1920) Дьявол-дракон-поезд на чугунных лапах, грохочущий, смердящий, несущийся над равниной и... о б о л ь щ а ю щ и й легкостью одоления дальнего пути, движением без соб­ ственных затрат движущегося человека. О б о л ь щ е н и е это, потому, что приедет чело­ век не туда, куда хотел, а туда, куда дракон его притащит. И свое недавнее прошлое, свои возвышенные романтические поэмы, свое «библей­ ское» осознание правды революции — красного коня — видит поэт в нежном и жалком образе к р а с н о г р и в о г о жеребенка, бессмысленно бегущего за драконом на чугунных лапах: Милый, милый, смешной дуралей, Ну куда он, куда он гонится? Неужель он не знает, что живых коней Победила стальная конница?