Плитченко А.И., Избранное-2000

Облетает под ржанье бурь Черепов златохвойный сад. И не романтический красный конь вывозит «шар земной на колею иную», а все на том же корабле пожираемого трупа родины Веслами отрубленных рук Вы гребетесь в страну грядущего. Это теперь мы свободно знаем — далеко ли и куда, в какое «грядущее» можно догре­ стись этим нечеловеческим способом! Знаем, что никто, из угребавшихся по нашему способу, никуда не догребся. Это теперь. А в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году и вплоть до недалекого прошлого за такие пророчества можно было пострадать. Пулю получить. Сгнить на строй­ ке всеобщего счастья. И это чувствовал, и это трагически понимал поэт: Плывите, плывите в высь! Лейте с радуги крик вороний! Скоро белое дерево сронит Головы моей желтый лист, (Обратитесь к «Пантократору», как все обнажилось, открылось! Там — «Мы радугу тебе — дугой» — красному коню, «За эти тучи, эту высь //Скачи к стране счастливой...» А тут — вороны.) «Рваные животы кобыл...» Куда же подевалась та песенная радость, то ушкуйное громыхание месяцем в колокол неба, которым герой «Иорданской голубицы» встречал гибель своей матери-родины? «Рваные животы кобыл...» Это ли хотел увидеть поэт, когда воспарял в дьявольском обольщении: «Гибель твоя миру купель //Предвечная...»; «Гибни, край мой! //Гибни, Русь моя, //Начертательница //Третьего //Завета...»? «Рваные животы кобыл...» Это не полет воображения, это картина вполне реального сползания страны — разор­ ванной, взрезанной,— сползания в мрак братоубийства, грабежа как нормы и доблести жизни, поругания всех святынь, полувекового мертвящего ужаса «классовой борьбы», ши­ зофренического раздвоения личности — личного и общественного сознания. Ибо все мы, каждый из нас, на миру кричали, что скачем на красном коне в страну грядущего, хотя все мы, каждый из нас, знали, что, сидя во чреве мертвой матери-родины, под парусами чер­ ных воронов, угребаясь веслами отрубленных рук, движемся мы к полному краху, к оконча­ тельному промотанию великого наследства — РОССИИ! И остовы крыш крестьянских изб в исчезающей России зияли, как обглоданные реб­ ра кобыл по всей «шестой части Земли с названьем кратким «Русь»... Сколько скелетов деревень там, где пролетал «красный конь», там, где вдоволь попи­ ровали «черные вороны»! Какому Мамаю могло привидеться такое опустошение... Прослеживание «наоборотности» «Пантократора» и других романтических поэм — «Кобыльим кораблям» не входит в мою задачу, насколько это очевидно; наоборотность полная, подробная, разветвленная. Вот уже цитировавшаяся строфа: Не просунет когтей лазурь Из пургового кашля-смрада. Облетает под ржанье бурь Черепов златохвойный сад. Эти строки уже рифмами соотносятся с двумя строфами «Пантократора»: