Плитченко А.И., Избранное-2000

Строка! Сказано слово! «Одно в убийстве он любил...» Остановитесь, подумайте о себе: что вы любите в убийстве? Подумайте, «в убийстве он любил //Перепелиную охоту». Любил убивать малых птиц... Это написал Есенин, он п р о г о в о р и л с я , не проконтролировал эти строки. Ведь, — «как братьев наших меньших никогда не бил по голове». Не бил — любил убивать. Есть разница. И еще: Его уж нет, а те, кто вживе, Ате, кого оставил он, Страну в бушующем разливе Должны заковывать в бетон Для них не скажешь: «Ле н и н уме р ! » Их смерть к тоске не привела. Еще суровей и угрюмей Они творят его дела... И опять п р о г о в о р и л с я ! «Творят дела...» Ну, натворили дел; у них там такие дела творятся, не приведи, Господи! Фразеологизм довольно устойчивый и воспринимаемый однозначно да еще смысл его усиливается невольно двумя словами — «суровей и угрюмей». Стоит ли говорить, что Есенин не ошибся? «Те, кто вживе», не только в бетон, но и колючую проволоку заковали «бушующий разлив», а уж «сурово и угрюмо», суровей и угрюмей, чем «отец наш Ильич», таких дел натворили, что долго еще это не расхлебать всему народу! Да и «Анна Онегина» в мире есенинского творчества глядится вещью декоративной, ложноклассической, особенно если ее поверить подлинным темпераментом и философией Есенина — поэмой «Пугачев». Элегического в бунтующей против советской продразверст­ ки русской деревне было мало. Есть в «советских» стихотворениях Есенина и поза, и насмешка, и лукавые поддавки- наживки, на которые исправно до сих пор «клюют» критики, цитируют эти «наживки», и Есенин продолжает выглядеть более «советским» и «социалистическим», чем Бедный и Го­ лодный, взятые вместе с Безыменским... «Трерядица» — замечательная книга. Начинается она эпиграфическим стихотворе­ нием «Я последний поэт деревни...», посвященным А. Мариенгофу. В книге есть еще одно посвящение — Н. Клюеву («Теперь любовь моя не та...»). Мы знаем эти составляющие в жизни Есенина — и Мариенгофа, и Клюева, — книга «Трерядица» обращена к ним, возник­ ла рядом с ними, но свет и движение ее дальше локального мира Мариенгофа — мира мер­ творожденного, дальше и выше истаявшего, источенного временем мира Клюева... «Я пос­ ледний поэт деревни...» Не потому, что иссякнет она и не родит поэта, а потому, что дерев­ ня погибнет. «Скоро выйдет железный гость. //Злак овеянный, зарею пролитый //Соберет его черная горсть //Не живые, чужие ладони, //Этим песням при вас не жить!..» Эта же тема в «Сорокоусте»: Никуда вам не скрыться от гибели. Никуда не уйти от врага. Вот он, вот он с железным брюхом, Тянет к глоткам равнин пятерню... Идет, идет он, страшный вестник, Пятой громоздкой чащи ломит. Черт бы взял тебя, скверный гость! Наша песня с тобой не споется... Тот же самый «гость» посещает поэта и в «Черном человеке» — «Черный человек, ты прескверный гость!..»