Плитченко А.И., Избранное-2000

арс лонга — вита бревис, и на Курский ползет троллейбус, а зеркальный Ш показывает нам свой джаз и блюз, и ты в нем отражаешься, мой русский, мой язычок-эксгибиционист егес1-е)ес1 — солист, великий житель рта, любовник губ, захватчик ротозеев, аэроплан вернулся к нам сюда, и в сердце родины пустил стрелу Эрота (не то что арс повынуть из музеев — ее извлечь не могут полк плюс рота). Мой принтер, цитра, в штате безэтажном, ночном и летнем, вита кратче йота, и с кем-то в сочетанье эрмитажном брожу по штату, где живут не строки, а только то, что я считаю важным, Курехин, Виноградов и Сорокин. Им родина отдаться не спешит, иммунодефицит ее страшит. А у земли во рту два языка, сменяя звук древес на хэви-метал, приперли в Ватикане старика взрывной волной, а он о том не ведал. Такие вариации на тему Тысячелетия Крещения Руси... Теперь часто телевидение показывает страшные кадры кинохроники — мощный взрыв рушит Храм Христа Спасителя, этот великий памятник подвигу русского народа в Отече­ ственной войне 1812 года. Подобные акции — раньше или позже — были проведены по всему лику Отечества... Мучительное эхо этих взрывов, дикий бурьян на святых местах, дья­ вольский туман, бредово восходящий из недр бассейна на месте Храма Христа Спасителя, воровство и изуверская ложь «воинствующих безбожников» — не все ли это сказалось на стихах Татьяны Щербины? Не вся ли эта пакость вместо святыни в сердце ее лирической героини? Как же надо поломать душу, измытарить ее, чтобы не чувствовала она своей исто­ рии, своего родного... Злит героиню непоколебимость святынь, глубокая мудрость Библии, что-то пытаются выговорить ее губы, и героиня, мучительно кривясь, корчась, сама холо­ дея от кощунства, слышит уже и не свой голос, а только то, что семидесятилетняя хула вы­ лепила из ее жизни, из ее судьбы: видала за окном пейзажики помоек строек демонстраций, а в спальню к непорочной Машеньке Иосиф приходил---- Все выжжено. «Аве Мария», «Сикстинская Мадонна», «Страсти по Матфею», «Явле­ ние Христа народу», «Пророк», «Молитва»... Свято место пусто не бывает... Опустошенное и поруганное, оно заселяется дикостью, злобой и бредом. Никогда не забуду смутные фрески в соборе Вологодского кремля, какими видел их в конце шестидесятых. Лики святых — всех! — были выщерблены пулями. Чья-то рука ста­ рательно стреляла в глаза. Нет во мне святого, так пусть же не будет его нигде и ни для кого! (С. Гейченко напоминает нам в «Правде»: «...фашисты заминировали даже могилу поэта, и лишь стремительный натиск наших войск не дал им привести свой злодейский замысел в исполнение. Добавлю: они упражнялись в стрельбе по иконам, под которыми в свое время лежал убитый Пушкин...») Тщетное дело! Стреляющий в святыни — стреляет в самого себя, еще и еще умертвляя свою мертвую душу. «Друг мой! Я очень и очень болен...» Помоечная жижа собственных «переживаний» протекает сквозь пальцы героини тек­ стов Татьяны Щербины, тогда она хватается за что-то устойчивое, культурное, экзотичес­ кое. И в текстах появляются и поминаются —