Плитченко А.И., Избранное-2000

к лиственничной дырявой двери, продирающей ветерком, продувающей сквозняком, — и — ногами вперед, головою — назад полетел я, упал я, — с тех пор подо мною — вонючий сор, так у заиндевелой стены и лежу я... Дьэ-буо!.. А когда из тряпья парного, провонявшего жирной гарью, заканючил хилый двухлеток, нездоровый ребенок заплакал, молодая по виду баба в старом дабовом 51 платье вскочила, принесла к очагу ребенка, молоком из глиняной крынки через гладко-пеструю соску из кривого рога коровы — и захлебываться заставляя, и поперхиваться понуждая, — с небреженьем его кормила, — нездоровый ребенок плакал, хворый, хилый мальчишка хныкал, животишко, синея, раздулся, посредине — жидко сочился, срыгивал заболевший ребенок... Но, уставши, угомонился, успокоился, задремал он, и, закутав, его уложила эта женщина... Дьэ-буо!.. И, глазами округлыми шаря, подойдя размашистым шагом, всей ладонью меня схватила за таловую опояску, зычным голосом проговорила, точно поп — нарекла меня: «веник, подметающий нечистоты!» «Сделал экое громоздило! Впредь поменьше вяжи их, парень!» — так ворча, меня потащила вдоль широкой лавки-кровати, и вокруг камелька таскала, и у правой стены, и у левой волочила, не поднимая. К очагу меня подтянула, к нездоровым следам ребенка, то лицом, то спиной макая, измочалила мне все тело, 51Д а 6 а — архаизм, название ткани. так заставила поработать, что обидно стало и больно, точно с ног моих шкуру с жиром оторвали собаки в драке... «о-ой... о-оой!..» — досадуя плакал и рыдал я... Дьэ-буо!.. Так заставив гваздаться в грязи и поганое делать дело, на высокую кучу сора отшвырнула меня хозяйка... Ну, а после, как говорится — пни под зад, провожая в дорогу! — в нечистотах паршивых телок до колен истоптавшая ноги — из грязнуль — отборная баба — в дом вошла из смрадного хлева и под ноги меня швырнула, придавила подошвой плотно, правый стоптанный торбас обтерла об мое засохшее тело, скособоченный левый торбас, с хрустом шаркая, обсмыгнула. Пуще прежнего сокрушаясь, беззащитный, дрожа-убиваясь, «о-ой... о-ой...» — плача-рыдая, я валялся!.. Дьэ-буо!.. Леденея от слез, крошился, тридцать дней беспрестанно трудился, носа, губ и ушей лишился, до огрызка укоротился, Бесполезным стал, нерабочим. Тут внесли мою домовину — и поставили у порога — лубяную кривую корзину, малым сделанную ребенком, дыроватую точно невод, на тюфяк из гнилых объедков, на подушку из смрадной гнили, отыскав, меня положили, принакрыли... Дьэ-буо!.. Не мои ли серебряные кости собираются упокоить? Не мои ли бронзовые кости — на могильный лабаз поставить? — думал я, с надеждой покоя эти мысли перебирая, так лежал я... Дьэ-буо!