Плитченко А.И., Избранное-2000

чьей широкою славой пропитано семь улусов, довершая, как украшенье, одеянье родного края, став узорношелковолиственным, возмужанья достигнув, раскидистый созревал я! Дьэ-буо! И когда, не тужа, так жил я, приближенье поры суровой, поступь мерзлую грозного года я ногтями корней почуял: он под мышкой несет порошу, рыхлый снег за пазухой держит, волосатой стужей колотит, ледяною скрипит ногою... И когда неподвластное солнце — трехлучистое, золотое, восходя, неотрывно спускалось, высох я, поблек, истончился, как перо на зобе тетерки... И когда с востока на запад закачал меня ветер свирепый, трепетать-дрожать понуждая, жидкий мозг по костям гоняя, — я увидел: скорчились листья, сжались, сморщились облетая, я поник, часто-часто моргая, наземь воду из глаз роняя, светлый жемчуг в траву бросая, «о-ой... о-ой...» — под ветром воя, я заплакал... Дьэ-буо! А когда наступил буранный праздник Бокоруоп™ метельный, задышал с ледяным пересвистом, подступило вплотную время на санях якуту кататься, до коленной чашки тойона свежий снег на полянах выпал... Рыхлый снег горами навьючив, угрожающий год морозный на быке своем синепестром, надвигаясь, быстро притопал. И когда случилось такое, и страна лишилась покоя, “ Б о к о р у о п — соответствует православно му празднику Покрова. бедный парень — забитый работник старого хозяина Омоллона — в зипуне из вытертой шкуры жеребенка с облезлой шерстью, с поясом из обрезков кожи, с рукавицей из рваной лытки, с торбасами из драной лытки, со штанами из прелой шкуры, намотав на худую шею рыжих белок хвосты гнилые, набекрень надвинув шапчонку из линялых ушей лосихи, — подошел ко мне бедный парень, бормоча, говоря сам с собою, и меня, набухшего соком, напитавшегося водою, промороженного с корнями, он схватил посредине тела, позвонки мои мозговые беспощадно переломил он! И засунул меня под мышку, и размашисто прочь потопал! «Для какой же доброй работы он несет меня приспособить?» — молча думал я по дороге, тихо радуясь. Дьэ-буо! После этого у шестка, у подножия камелька, что сравнится величиной с важной вспучиной ледяной, возле жара углей, в золе, шумно брошенный, на земле я лежал, а бедняк достал остро скованный нож стальной с окуня величиной, разделил мои ветки-стволы, и прутом двухлетней талы на коленях черных своих опоясал меня, связал, прижимая, туго стянул. Как берцовая кость быка — крепко скованным топором на спине большого пенька растопыренные концы нижней части моей — срубил, подровнял и укоротил, и наотмашь правой рукой отшвырнул меня к левой стене, к промороженной стороне,