Плитченко А.И., Избранное-2000

Кобылка после слов таких Исчезла в зарослях густых... Коня не гонит своего Каан, измученный, в пыли. Густые волосы его Кустом сквозь шапку проросли. Качаясь на худом коне, Заметил он издалека На полпути к своей стране Большого черного быка, За ним телегу в серебре, В ней восседает на ковре Кара-Таади, его жена, Что вороньем окружена. Она ждала четыре дня, Дождавшись, счастлива была, И мужа, и его коня Домой в телеге привезла. Приехавши к себе домой, Каан кровавый справил той: Людскую кровь Кара-Кула Процеженную в глотку лил, Кровь конскую, исчадье зла, Остуженную, жадно пил. Куски отменных кобылиц Стоят в корытах перед ним, Хвосты и мясо валухов Лежат горами перед ним. Средь окровавленных полян, Среди обглоданных костей — Всепожирающий каан, Всепоглощающий злодей, Сосущий сало без ножа, Без плетки ездящий каан, Теперь, насытившись, лежал От человечьей крови пьян. Бездонного, как пропасть, рта Зияла черная дыра. Он половину съел скота Из табунов Маадай-Кара. В два раза толще стал злодей — Из сала щек не видно глаз, И конь на родине своей Теперь жирнее в десять раз. В тюрьму железную увел Каан захваченный народ. И за железный частокол Загнал алтайский белый скот. Алтайских шестьдесят племен Невольниками сделал он. Свободных семьдесят племен Поставил на колени он. Маадай-Кара, устал и стар,— Его рабом отныне стал... Придя в алтайские края, Из заповедного ручья Воды кобыла напилась И обернулась в тот же час Коровой синей молодой С четырехрогой головой. Затем пошла она туда, Где, как и в прежние года, Шумит над бегом синих рек Несокрушимый бай терек, Стоствольный тополь родовой, Злато-серебряной листвой. Здесь, у железного ствола, Мычать корова начала. Мычит корова и ревет. Казалось, пуст Алтай, но вот — С вершины — как туман бела, Старуха древняя сошла. Одежда женщины бедна, И сразу видно, что она — Стара, устала, голодна — На весь Алтай теперь одна Перемогается, живет. Себя — хозяйкою зовет Земли опустошенной всей, Безлюдной родины своей... Корове голову, глаза, Лаская, гладила она, И за слезой текла слеза: «Теперь, наверно, ты одна Осталась от всего скота. Долина пышная пуста...» Пока печально речь текла, Корова синяя пошла К нависшей над лужком скале, А там в затишке и тепле И отелилась, принесла Четвероухого бычка, Четырехрогого сынка... У пяток голубой горы, Шалаш построив из коры, Старуха стала тихо жить, Корову синюю доить, Присматривая за бычком, Парным питаясь молочком. Но одиноко дни текли Средь обезлюдевшей земли. И каждый день, судьбу кляня, Ворчала горестно она: «Я одинока и стара... На всей земле Маадай-Кара Среди долин, в лесной глуши Неужто нету ни души? Корова синяя моя