Плитченко А.И., Избранное-2000

В центре же я обычно уходил в Первомайский сквер, сидел на скамейке и созерцал прохо­ жих, предаваясь неясным размышлениям. Наклоненные старые клены распростерли надо мной листья. То плеск фонтана, то шум проезжающих по проспекту машин долетал в мою тень. Люди шли мимо. Никто не докучал мне, не узнавал меня, и это не казалось мне необычным. «Что же это со мной было?» — спрашивал я самого себя в такие часы и под плеск обской волны, и в тени кленов сквера. Что же было? Но только, теснясь и мучительно мешаясь, возникали картины недавнего прошлого, возникал тот или иной редактор в моей памяти, возникала рукопись моего романа,— как лицо мое заливала непроизвольная краска стыда, мне становилось душно и жарко, рубаха липла к спине, в висках начинали постукивать дятлы — и я автоматически крутил головой, стараясь отогнать эти воспоминания, а вместе с ними и сам вопрос и ответ на него... Я много ходил по городу. Обедал где-то. Иногда покупал газету, читал ее, не находя ничего интересного и волнующего меня, точно в газете сообщалось о жизни в каком-то другом, почти не доступном мне мире. И от этого становилось не только стыдно, но и страшновато... Знакомые ребята, что-то пишущие и посещающие литературные объединения, встре­ чались мне. Первому я даже обрадовался, но от первых же его слов у меня тошно заломило в затылке, кровь прилила к лицу, стало так совестно, так стыдно и за себя и за него, что неловко извинившись, ушел от него. При встрече со вторым все было так же. Потом я вся­ чески старался избегать подобных встреч. — И вот о чем я думал: разные люди вокруг — есть молодые, есть совсем старые, есть на вид здоровые, а есть явно больные, одних я вижу в труде — асфальтируют дорогу, водят ма­ шины, стоят в очередях, другие — просто прогуливаются, беседуют... И все — р а з н ы е . . . Вот этот старик — синевато седой, сухой и прямой,— он один такой во всем Первомай­ ском сквере, во всем Центральном районе, во всем городе, во всей стране, на всей Земле один! И он только теперь, его никогда раньше не было! Он один такой во все времена вселенной! А этот мальчик с кляссером, бродящий в толпе филателистов? А этот мужчина в новых, блестящих коричневых ботинках? А эта женщина и с нею еще одна — в легких просторных светлых платьях, смеющие­ ся, молодые? А этот человек? А этот ? А я? Каждого в мире по одному! По одному за всю историю мира! «Так как же можно,— думал я и чувствовал невероятное облегчение,— всем советовать, рекомендовать, навязы­ вать одно и то же? Как можно, не зная всех, каждого из них, что-то о них или за них думать?» И моя, представившаяся в этот час нелепой и смехотворной, идея з а к а л и в а н и я — показалась мне пустой, она и была пустой. Чужой мне. Ненужной никому. Собственно, она и возникла во мне только этим словом — набором мысленных зву­ ков, произвольно собранных букв, без мысли и чувства...Возникла, обожгла стыдом и про­ пала, принеся облегчение, точно я проснулся от кошмарного сна, точно я вынырнул из мут­ ной тепловатой воды, точно я... Дома меня ждала жена. Мы встретились, и оба плакали, говорили, говорили, говорили. Потом она накормила меня ужином, напоила чаем. И ночью, пока меня не увел горь­ кий, но счастливый сон, она шептала мне слова о прощении, просила ее простить и трогала мою щеку своей мокрой щекою... Я не смогу, да у меня и нет желания рассказывать об этих трех днях... Зачем? Кто может понять другого? Кто может рассказать другому о себе без лжи, без позы, без расчета? Кто так щедр, что, испытав счастье, тут же разменяет его на мелкие слова и швырнет на ветер? А случись такое — эти слова, даже собранные вместе в поэму, в букет, в песню,— не станут тебе понятными, ибо твое счастье другое, а мое — другое, нет двух похожих счастливых людей... Да еще я и не все понимал в течении этих трех дней.