Плитченко А.И., Избранное-2000

ко мешается под ногами и не дает уснуть престарелой барыне. Убежден, что от собачки нуж­ но отказаться. Рассказ станет динамичнее, суровее и правдивее. 4. Удручает финал. Герасим, каким был заявлен в начале, таким и выходит из рассказ характер его статичен. Возникает вопрос: а зачем тогда все это? Полагаю, лучше будет, если глухонемой Герасим, разлученный с родными весями, побывавший в чужой для него го­ родской культуре, решив вернуться назад,— обретет слух и голос! Это — притчевое фи ­ нальное действо придаст рассказу объемную диалектичность: с одной стороны, город Гера­ симу чужд, но с другой стороны, благодаря ему — Герасим обретает слух и голос. Деревня Герасиму близка, но с другой стороны, если бы он так там и оставался, то автоматически оставался бы и глухонемым! След этой мысли у автора есть, осталось только переписать самый финал. Примерно так: Герасим идет по родным полям, на руках у него собачка (не Муму, а просто собачка), которую он взял с собой на память о городской жизни.Он идет и поет раздольную народную песню, и ему откликаются солнечные дали... Вот в таком плане. При данной доработке, которая посильна молодому способному автору, его рассказ вполне можно рекомендовать для коллективного сборника, планируемого в конце будущей пятилетки. Шалое (конец последнего документа, конец главки) 20 Я вернулся в свои панельные стены еще более закаленным. Жена, естественно, покинула меня. Сделала свое черное дело — похоронила после­ дние, как мне тогда казалось, экземпляры рукописи моего романа под картошкой, зверски уничтожила мой архив — сожгла черновики и варианты,— и ушла... Ушла не только от меня, но и с работы. Я по возвращении навестил родной «Новосиб- облразнобыт», но ее там не было. До выхода на работу у меня еще оставалась неделя, предоставленная мне редакторами в белых халатах по бюллетеню. Они специально выдали мне эту синюю бумажку, чтобы документально подвергнуть сомнению систему закаливания, но я-то знал, что здоров, по­ тому не стал противоречить им и, из желания поскорей соединиться со своей талантливос­ тью, которую оставил в заветном месте, вернулся домой. Странная пустота наполнила первые дни моей жизни после возвращения. Хотя я сде­ лал все как надо и попытался соединиться со своей гениальностью, у меня ничего не полу­ чилось, более того — сама идея, сам процесс соединения представились мне вдруг несураз­ но дикими и смехотворными, точно во мне опять жил внутренний редактор. Любая мысль, только-только зародившись, сползала с моего сознания, как сползает тяжелая капля дождя с осеннего стекла. И чем больше я напрягался, чем больше вытаскивал мыслей, тем неотвратимее и быстрее они текли вниз, и стекло моего сознания становилось все чище, промытее, прозрачнее, и я увидел через него мир. Был конец лета. Был большой, шумный, движущийся город, в который я выходил по утрам, наскоро позавтракав глазуньей, всякий раз напоминавший мне давние годы, вызывавший воспоми­ нания. И с ними, с чувством чего-то утраченного, потерянного,— я уходил в утренний город. Я шел пешком и успевал дойти до моста через Тулу, когда общественный транспорт становился полупустым в тот редкий час, в тот промежуток между развозом людей на рабо­ ту и обеденным перерывом. Садился (в буквальном смысле) в вагон трамвая или в автобус, где ехали пожилые граждане по делам и магазинам и некоторое количество случайного народа, ехал до Оби, через Обь и выходил либо на пристани, либо в центре. На пристани я покупал билет на речной трамвай, выходил на нем в речные просторы — под один мост, под другой, вокруг острова... Играла музыка, свежий влажный ветер охва­ тывал мой лоб, улыбались мне молодые матери с детьми, мужчины просили огоньку, иног­ да даже девушки заговаривали со мной, бросая чайкам кусочки булок...