Плитченко А.И., Избранное-2000

По молодости и наивности провинциала ты не понял, да и не мог понять, что боро­ давчатый для встречи с тобой преобразился (дело нехитрое!) в молодую редакторшу, при­ ятной наружности, которая повела себя с тобой хитро и осмотрительно, зная, что талантли­ вого человека одними голыми женскими руками не возьмешь. Она специльно выбрала из всего, что ты к тому времени написал, самый неудачный рассказик и напечатала его. Ты клюнул на этого живца. И пошло-поехало! Тебя начали расхваливать, Яковлевич, на все лады. Бородавчатый преображался то в одного, то в другого критика в разных газетах и городах и писал о тебе, как о гении, цитируя при этом самые скабрезные и глупые (по моло­ дости) места из рассказика о белой мышке. Он же, представляясь разными читателями, раскупил твою книжку. Вспомни, ты, за­ мирая от волнения, стоял в уголочке книжного магазина и подсчитывал — сколько твоих книжек купят за день, и тебе казалось, что покупают их разные люди — студенты, школьни­ ки, домохозяйки, солдаты и пенсионеры — увы, каждым из них был все тот же бородавча­ тый редактор или человек, попавший под влияние критики, сочиненной все тем же боро­ давчатым редактором! Вот куда ушла твоя первая книжка, вот куда ушли и почти все экзем­ пляры твоих последующих книг! 1 вою талантливость, твою природную гениальность бородавчатые раздували так силь­ но, так преднамеренно, так постоянно для того, чтобы она поскорее прогорела! Вспомни, что они с тобой сделали! Утебя не оставалось ни дня, ни часа, чтобы написать роман об участии в битве при Калке! Они тебя мотали по стране из одной точки творческой командировки в другую, с одного семи­ нара на другой, по гостиницам, по ресторанам, самолетам, пароходам и поездам — не только отнимая силы и время, но и тайно надеясь, что ты где-нибудь завалишься, выпив лишнего, где- нибудь попадешь в милицию или автомобильную (авиационную и др.) катастрофу... Лучшие годы ты проездил, промотал их в болтовне, застольях и слушании комплиментов. Но и дома тебе не было покоя. Редактор подсовывал тебе жен, которые бросали тебя регулярно, понуждая выплачивать им алименты и тем самым заставляя служить, писать торопливо и не только талантливо. Редакторы вились вокруг тебя, как мухи — круглые сутки звонили по телефону, справ­ ляясь о здоровье очередной жены, очередного ребенка, нахваливая тебя неизвестно за что, спрашивая о творческих планах... А какие там к черту, Яковлевич, творческие планы!.. Не успеешь трубку положить, как звонок в двери — опять бородавчатый под видом гостя или родича нагрянул, опять неделя-другая выбита, выжжена за столом с напитками, за разгово­ рами о твоей талантливости... Ты ведь так и не закончил роман из жизни бурьянных аборигенов! А я в тебя молча­ ливо верил. Но мы месяцами не встречались, да и встретившись — не могли толком пого­ ворить, ибо ты уже нигде не появлялся один без двух-трех бородавчатых, которые дружес­ ки конвоировали тебя всюду. Они наветами исказили в тебе память детства и отрочества, они вторглись в светлый мир твоей юности, и самую жизнь твою повернули так, что она пошла-покатилась по редак­ торскому руслу, прорытому бородавчатыми в живом теле нашей реальной действительности. Мы еще изредка беседовали наедине. Но я с ужасом замечал, что в тебе самом завелся редактор, и очень неприятный, способный сжечь не только свой роман, но и все романы Запад­ но-сибирской литературы, чтобы на этом пепельном фоне самому выглядеть Монбланом, Эве­ рестом, хотя объективно был ты уже не больше бородавки на лице твоего друга-редактора. Они начинали активно спаивать тебя, затаскивая в самые фешенебельные шалманы, они открыто разворовывали остатки твоего писательского имени. Они разворовывали твое человеческое тело, под наркозом лести, ублажения честолюбия твоего, заменяя твои руки своими руками, редактируя твои члены и суставы. Ты глядел по утрам в зеркало и порою не узнавал своих глаз — острых и ясных глаз дипломированного инженера человеческих душ. На тебя из зеркала смотрел чужой, страшный, сморщенный огнем зависти человечишка, старикашка, гномик — весь из злости, неутоляемого честолюбия, мичурински выращенно­ го в тебе тщеславия и болей в печени. «Я ли это?» — спрашивал ты себя, но не успевал